Montell Fish – Fall in Love with You
Кофе кажется вкусным, как никогда раньше. Клянусь, этот латте с лавандовым сиропом, купленный из-за обычной человеческой доброты, ощущается самым волшебным напитком в мире.
Леня его даже берет за свои деньги! Протягивает мне стаканчик, себе даже не покупает ничего, и мы сразу уходим в машину. С учетом очереди из двух человек и ожидания приготовления напитка наш поход в кофейню занимает не больше семи минут, но именно это время кажется мне как никогда прекрасным.
Потому что человек внезапно открылся мне с другой стороны, и если еще пару дней назад я искренне считала, что он такой же враг для меня, как и Олег, то сейчас понимаю, что я вполне себе могла ошибаться. А ошибаться в людях – не всегда плохо, особенно если в конечном счете они оказываются хорошими и дарят тебе приятные эмоции.
А от этого милого поступка с кофейней по моей душе разливается тепло, а большего мне, если честно, даже и не нужно.
И путь домой кажется немного легче, чем обычно, правда! Сладкий сироп оседает на языке вкусом надежды на лучшее, и я делаю два последних глотка ровно перед воротами дома, просто чтобы не тащить волшебный напиток в этот ад на земле.
Сейчас мне предстоит… что? Я даже представить боюсь. Давид придумал что-то поистине невероятное, и я очень надеюсь, что мамин муж никак не станет препятствовать моей поездке, иначе плакал весь мой отдых и спокойная жизнь в принципе. Потому что он точно не даст мне забыть попытку побега от него на целую неделю. Я уже знаю каждую фразу, что услышу, если останусь дома, и даже от одной мысли об этом меня начинает тошнить.
Ненавижу…
Мы входим в дом, в гостиной сидит мама, Олега не видно, и это как никогда меня радует. Мама… Какими бы ни были наши отношения, как бы она ни считала, что я совершенно неблагодарная и наверняка просто неудачная для нее дочь, она все равно остается моей мамой, и, кажется, я буду искать защиту в ней до конца жизни.
Несмотря на то, что пообещала ей больше никогда не жаловаться на Олега, потому что обычно это не приводит ни к чему, кроме ссор и скандалов. А я просто больше не выношу этих криков, я банально устала и, кажется, имею на это полное право.
– Я дома, – сообщаю ей. Она листает какой-то очередной модный журнал, которыми последние пару лет обкладывается с ног до головы, словно информация из них просто впитается в маму своим присутствием около нее. Она отрывается от разглядывания очередного модного цвета на следующий сезон и поднимает взгляд на меня, а потом вдруг в ее лице что-то меняется, и она подбегает ко мне, тут же обхватывая мой подбородок пальцами:
– Дочь… Это что?!
Я не понимаю, что выражает ее тон, если уж совсем честно. Это беспокойство или злость? Она волнуется, что у меня ранка, или ее просто бесит ее наличие? Что-то вроде: «Не должно быть на лице моей дочери таких изъянов, убери это срочно» или «Боже, почему у моего ребенка на лице то, что делает ей больно?»
Я правда не могу понять ее настроения, и даже взгляд в самые глаза не помогает мне отыскать там нужный тон, поэтому я не нахожу ничего лучше, чем безэмоционально сказать:
– Это от удара, ма. Пройдет.
И… все.
И теперь я замечаю настоящие эмоции, потому что маме катастрофически не нравится слышать то, что кто-то меня ударил. Как иронично, учитывая, что неделю назад таким человеком была она сама.
Я не злопамятная и не собираюсь до конца дней таить обиду на маму за тот случай, но мне было больно, и поэтому я пока не могу просто отпустить это. И морально мне было гораздо больнее, чем физически, потому что на теле раны заживают, а в душе – нет. В моей же душе ран настолько много, что новые появляются поверх старых, и я просто не знаю, чем их лечить. Они не затягиваются, не успевают, но вот это теперь уже искреннее беспокойство мамы обо мне вдруг дает надежду на лучшее.
– Кто?! – спрашивает она крайне эмоционально, и вот тут моя душа снова трескается. Больно и до крови. Потому что я никогда не скажу ей кто. Потому что пообещала самой себе, потому что каждый раз, как пыталась рассказать ей про Олега, это не заканчивалось ничем хорошим. И потому что я знаю, что если сейчас я скажу ей, что ударил меня именно он, то мамина жалость тут же пройдет, и она начнет злиться и снова обвинять меня. А я этого не хочу. Потому что просто так глупо, но мне хочется видеть ее волнение обо мне хоть пару минут…
– Да никто, ма, – улыбаюсь ей, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слезы, – не бери в голову. Уже все хорошо.
– За тебя заступились? – спрашивает она и… обнимает. И я прижимаюсь к ее груди, как маленькая девочка, просто потому что катастрофически нуждаюсь в этом. Потому что это происходит так редко, что вспыхивает в моей груди невероятным счастьем. Настолько, что слезы все-таки срываются с моих ресниц и тонут в свитере мамы, когда касаюсь щекой ее плеча.
– Угу, – мычу, отвечая неправду, но просто я больше не хочу совершенно ничего. Только обнимать ее, и этого, что интересно, на самом деле достаточно… Потому что она так давно просто не обнимала меня.
– Дочь, – спустя минуту говорит она и отстраняется. Я чувствую холод от потери прикосновений, но не грущу, потому что и этого жеста было неожиданно много. – Тут звонили из университета по поводу поездки в какой-то санаторий на неделю с твоей группой. Ты что-то слышала об этом? Почему они звонят мне?
Я замечаю краем глаза, что в комнату входит Олег. От его присутствия и кислой мины сразу же сводит скулы, но я делаю вид, что не замечаю его, и продолжаю смотреть на маму.
Так! Давид просил снова подыграть ему, чтобы мы не облажались с тем, что все это – фальшь чистой воды, поэтому я делаю как можно беззаботное лицо и говорю:
– Конечно, я знаю, ма, всех предупредили заранее. Я отказалась, потому что понимала, что Олег меня никуда не отпустит, а тебе позвонили, потому что едет вся группа и через тебя они хотели меня уговорить.
– Ты отказалась? Серьезно? Почему? – хмурится мама. Боже. Эта женщина живет в своем собственном мире, сотканном из идеальных нитей, и она просто не видит ничего плохого вокруг, с ума сойти.
– Олег не отпустил бы меня, – пожимаю плечами. Я стараюсь не говорить с обвинением в его сторону по понятным всем причинам, просто констатирую факт. Мама не станет спорить с ним, потому что она чуть ли не в ноги готова ему падать за тот уровень жизни, что есть у нее сейчас.
– Олег? – внезапно обращается к нему мама. Он стоит справа от меня, и я делаю вид, что заметила его только что, аккуратно ему кивая. На деле же все, что я хочу сделать в его сторону – это запустить в его голову какую-нибудь тяжелую вазу. – Почему ты не отпустил бы ее?
– Потому что ей нечего делать там, – взрывается он. Внезапно даже не пытается быть примерным отчимом, каким он всегда старается быть при матери или чужих людях. Он злой до чертиков. Настолько, что мне просто становится страшно. Я машинально делаю шаг в сторону мамы, когда она очень странно смотрит на своего мужа. Неужели она увидела, что он не настолько прекрасен, как ей казалось долгих десять лет?
– С чего это? Санаторий в горах, неделя отдыха с одногруппниками, разве не прелесть?!
– Я не могу ручаться за то, что в голове у этих ее бестолковых одногруппников, – выдает он, даже не понимая, что в голове у них гораздо больше светлого и адекватного, в отличие от самого Олега. – А если кто-то зажмет ее в углу и изнасилует?
Меня снова начинает тошнить. Просто потому, что я понимаю, что он говорит это не из-за волнения обо мне. А потому, что кто-то тронет меня раньше, чем он.
Мерзость. Меня снова колотит. От страха и ненависти, от неприязни. Почему, когда случается что-то хорошее, этот урод обязательно портит все?!
– Не неси чушь, они учатся вместе, хорошие ребята, – говорит мама. – Малышка, тот, кто ударил тебя, он же не учится в твоей группе? – спрашивает она. А я ликовать готова от выражения лица Олега.
– Нет, мам. Он вообще не из универа, так что бояться и правда нечего. Там все хорошие, и…
– И ты хотела бы поехать? – спрашивает она.
И была не была!
– Да, мам. Я бы хотела.
– Тогда собирай вещи, через два часа у тебя поезд, Леня отвезет тебя на вокзал. Насколько я знаю, билеты высылали электронные, так что поторопись.
Не знаю, что за прилив невиданной щедрости, но разъяренный Олег остается с мамой, а я на самом деле сбегаю в свою комнату собирать чемодан. В первую очередь беру ноутбук и блокнот с записями, а уже потом забочусь об одежде. Я почти не верю своему счастью, что на самом деле уеду…
А еще я слышу ссору. Олег кричит, что мама позволяет мне слишком многое (это смешно), а та говорит, что он чересчур меня контролирует (что правда).
Я закрываю дверь плотнее, чтобы не слышать весь этот ужас, и продолжаю собирать чемодан, чтобы свалить отсюда поскорее, пока внезапный приступ материнства у моей мамы не закончился и она снова не пошла на поводу у своего ненормального мужа.
Спустя час она целует меня в щеку, когда я сажусь в машину к Лене, а Олег стоит в прихожей и смотрит на меня через окно таким недовольным взглядом, что мне становится немного страшно. Но об этом я подумаю потом. Обязательно подумаю, но позже.
Потому что впереди неделя отдыха, и я почти не верю в то, что это происходит!
Как только выезжаем на проезжую часть и дом остается позади, достаю телефон и пишу Давиду. Я правда все еще не могу поверить в то, что все это не сон, но чем дальше мы отъезжаем от дома, тем свободнее мне дышится.
Катя: Я не знаю, как тебя отблагодарить! Мама чуть не поссорилась с Олегом, но в итоге я еду, ты представляешь?! Спасибо тебе за все, что ты для меня делаешь, я в жизни не могла представить, что появится кто-то, кто сможет меня спасти.
Пару минут раздумываю, не слишком ли громкие слова говорю, но в итоге отправляю сообщение Давиду и чувствую, как сильно сердце барабанит о ребра.
Плохой знак…
Наслаждаюсь видами за окном, когда приходит ответное сообщение, из-за которого сердце в моей груди делает тройное сальто.
Давид: Ты замечательная девушка, Катя. И на самом деле нет ни капли сложности в том, чтобы делать что-то хорошее для тебя. Я продолжу, если ты позволишь. А сейчас отдыхай и ни о чем не беспокойся. До встречи!
Я перечитываю это сообщение около двадцати раз и закрываю его только тогда, когда Леня паркуется у вокзала и говорит, что нам пора выходить.
Руки трясутся, когда я осознаю, что ощущаю те самые приятные мурашки. И ползут они по самому сердцу.
Глупо было думать, что я не влюблюсь в красивого взрослого мужчину, который делает для меня столько хорошего, правда?..