Айви: Ты не спишь?
Айви: Спишь. Конечно, спишь.
Айви: Ты спишь, потому что сейчас ночь.
Айви: И ты не на стероидах, как я.
Айви: Кстати, ты милый, и завтра мы увидимся.
Айви: Или сегодня?
Айви: Неважно. Ты меня понял.
Айви: сЧаСтЛиВоГо БлАгОдАрИнА
Грант: Я тебя понял.
Хочу выпрыгнуть из кожи. С меня хватит. Второй день преднизона самый тяжелый. Вчера я приняла пять таблеток, сегодня утром – четыре. Такие кортикостероиды я всегда чувствую мгновенно. Вместо медленного увеличения энергии и общего ошаления все происходит по щелчку. За 5,2 секунды все взлетает с нуля до шестидесяти.
– Стручковая фасоль в мультиварке, батат в духовке. Теперь нужно заняться соусом…
Я и вправду начала проговаривать это вслух, чтобы привести в порядок лавину из мыслей, затопляющую мозг. В комнате даже никого нет.
Хотя в голове звучит чей-то голос, который говорит мне быть осторожнее: не перепечь батат и не забыть добавить дополнительные кусочки масла в фасоль…
– С кем ты разговариваешь? – спрашивает Кэролайн. Остальные члены семьи держатся от кухни подальше, потому что прекрасно знают, что лучше не попадаться мне под горячую руку, особенно когда я на стероидах. Кэролайн достает из холодильника бутылку воды, потом смотрит на меня и достает еще одну.
– Сама с собой. Ненавижу преднизон.
– Понимаю. Ты уверена, что тебе не нужна помощь? – Кэролайн передает мне бутылку воды. Она хорошая сестра. Лучшая.
– Думаю, справлюсь. Мне надо все доделать в рекордные сроки. Кстати, ты не проверяла, как там дела у мамы с папой?
Они на подъездной дорожке, пытаются разобраться с новой фритюрницей, в которой будут готовить индейку. Не уверена, что наш район останется после этого целым. Наверное, они выглядят сумасшедшими, жаря индейку на подъездной дорожке за три недели до Дня благодарения. Вот он, настоящий Благодарин, особенно потому, что папа уже надел костюм.
– Пойду проверю, но, если они орут друг на друга, я уйду.
Мне неважно, ругаются ли они, главное, чтобы в итоге у нас была индейка.
Я еще раз проверяю список. Хорошо, что я додумалась вчера его составить, пока меня не сбило волной преднизона. Я даже не могу спокойно стоять. Пока читаю, я переминаюсь с носков на пятки.
– Когда приготовлю соус, надо будет почистить и отварить картофель. Мак-энд-чиз сделаю в последнюю очередь.
Рори однажды приходила на Благодарин. Меня настигает эта мысль, когда я меряю шагами пол. Она была в ведьмовской шляпе, ела картофельное пюре. Хоть на следующий год она прийти не смогла, потому что это было слишком близко к настоящему Дню благодарения и она уже уехала к бабушке с дедушкой, она запомнила. Она мне написала. Она уже садилась в самолет, чтобы отправиться в путешествие, и написала мне. Я испекла ей буханку хлеба с тмином и розмарином, и она взяла ее с собой в аэропорт. Я разрешила ей сказать своей семье, что хлеб испекла она, чтобы их впечатлить.
Кажется, впервые за несколько часов я перестаю двигаться. Может, во мне говорит преднизон, но я чувствую, что должна что-то сделать. Должна с ней связаться. Можно написать, но это как-то слишком безлико. Мысль о том, чтобы поговорить с ней лицом к лицу, так меня пугает, что я снова начинаю ходить туда-сюда. Думаю и хожу. Хожу и думаю.
Я слышу, как входная дверь распахивается, а затем закрывается. К кухне приближаются шаги. Эти шаги я распознаю не сразу. Я точно знаю, как ходит каждый член моей семьи.
– Как тут вкусно пахнет!
Он… очень милый. Каждый раз это замечаю, прямо как в первый, только вот теперь я знаю, что он и правда замечательный. Не знаю, дело в нем или в преднизоне, но почему-то мое сердце превращается в кашу.
Грант нарядился, то есть на нем брюки цвета хаки вместо джинсов и винтажная фланелевая рубашка, которая застегнута, как настоящая рубашка, а не накинута поверх футболки с группой из 80-х. Получается, он решил одеться для Дня благодарения, а не для Хеллоуина. Интересно. Я могла поклясться, что он придет в бейсбольной форме. Я даже хотела, чтобы он пришел в бейсбольной форме. Я ведь никогда его в ней не видела. А хотела бы. Стоп, не об этом я должна сейчас думать.
– Что ты здесь делаешь? Ты должен был прийти только через несколько часов, – предъявляю я, почти выдохшись.
– Я знал, что с тобой будет. – Он показывает на то, как я ерзаю. – А еще ты навредишь себе, если возьмешь на себя слишком много.
Я хочу притвориться, что не понимаю, о чем он, притвориться, что делаю совсем не то, о чем он подумал.
– Мне не нужна нянька.
– Знаю, что не нужна.
– Я не это хотела сказать. Из-за стероидов я становлюсь злой.
Когда я его обнимаю, я наконец-то перестаю двигаться. Ладони и ступни уже ноют, и я знаю, что боль будет распространяться дальше по конечностям, пока не сольется воедино.
– Почему ты лучше справляешься с артритом, чем я? – спрашиваю я, все еще прислоняясь щекой к его поношенной фланелевой рубашке.
– Просто у меня опыта больше.
Мне хочется стоять так вечно, но еще хочется вернуться в кровать. Снова хлопает входная дверь, и на кухне появляется Кэролайн.
– Они не орут друг на друга, но здесь все равно безопаснее.
– Согласен, – говорит Грант. – Когда я сюда шел, твой папа помахал мне с горелкой в руке, а так как он в костюме клоуна, это было жутковато.
– Серьезно? Зачем ему горелка? – спрашиваю я, отстраняясь от Гранта, чтобы посмотреть на Кэролайн.
Она пожимает плечами:
– Я удивлюсь, если к ужину у нас все еще будут родители. – Здесь и правда безопаснее.
Я возвращаюсь к соусу и продолжаю нарезать овощи на равные кусочки, но вскоре пальцы начинают соскакивать с ножа. Мысли замедляются, превращаясь из потока в тонкую струйку, и я с трудом могу складывать слова в предложения. Я захожу в тупик.
– Что тебе еще нужно сделать? – спрашивает Кэролайн.
– Это и еще картошку. Можете ее почистить?
Вместо ответа Кэролайн идет за Итаном. Втроем они быстро управятся. Они устраивают соревнование, кто из них быстрее почистит и порежет свою порцию картошки. Я даже смотреть на них не могу.
– Осторожнее… Пальцы себе не отрежьте. – На этом мой здравый смысл официально закончился. Это единственное, что от него осталось. Хорошо, что я уже приготовила батат, а то бы снова положила на него мармелад.
В итоге побеждает Кэролайн, и никто не истекает кровью. Она всегда гордилась своей продуктивностью, так что я бы поставила деньги на то, что она выиграет. Я валюсь с ног от усталости и знаю, что, как только сяду, сразу же отрублюсь. Это самое худшее в приеме стероидов. Мои надпочечники, может, и переполнены кортизолом, но длиться это будет недолго. Последние крупицы энергии уходят на раздачу поручений: Кэролайн заканчивает с картошкой, Итан сервирует стол, Грант достает все из духовки.
В какой-то момент входят родители с индейкой, которая выглядит вполне прожаренной. И район все еще цел и невредим. Если существует Благодаринское чудо, то это оно и есть.
Николь появляется точно вовремя в идеально подходящем для Дня благодарения платье с запа́хом и ярко-красном плаще сверху, прямо как настоящий энтузиаст Благодарина. Она даже использует плащ, чтобы спрятать поднос с тортом.
– Я не могла прийти с пустыми руками. Извините. – Она тянется ко мне, чтобы обнять, и я еле сдерживаю улыбку и слезы. Они собираются в глазах прежде, чем я успеваю подумать. Мне и правда нужно взять себя в руки.
Из-за стероидов я не только становлюсь злой, но еще и чувствую все более глубоко. Меня переполняет восхищение. Я смотрю на Гранта из-за плеча Николь. Николь одна воспитала такого невероятного человека, она, по сути, создала его из ничего.
– Грант рассказал мне о том, как ты сходила к врачу. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но это пройдет. Он терпеть не мог менять лекарства, но в итоге ему стало лучше. – Николь улыбается. Ее улыбка так успокаивает – даже удивительно, что когда-то она не была чьей-то мамой.
– Садитесь за стол! Пора есть! – объявляет мама, передвигая тарелки, чтобы уместить все на столе.
Я сажусь между Кэролайн и Грантом. Все уже тянутся через меня за едой, но мне кажется, я и пошевелить руками не смогу. Усталость давит на все мышцы сразу, и энергии не хватает даже на то, чтобы подумать о каком-то действии. Мои клетки совершенно истощены.
Пока все накладывают еду и передают друг другу тарелки, на меня накатывает изнеможение. Хотя это неважно. У меня получилось! Ужин на столе, а семья счастлива.
– Ты в порядке? – тихо спрашивает Грант.
– Просто устала, – шепчу я в ответ.
Он фыркает, и я чувствую тепло его дыхания на ухе.
– «Просто устала» на языке хронически больных означает «нет».
Я хихикаю, пытаясь удержать во рту пюре.
– Если вдруг вы забыли, вы здесь не одни. – Кэролайн пихает меня в бок. Она всегда так делает.
Как только Грант отвлекается, его вниманием завладевает Итан, который тут же заговаривает о бейсболе. Из-за Гранта Итан точно запомнит этот Благодарин на всю жизнь. По другую сторону стола наши родители разговаривают так, будто дружат всю жизнь.
Гармония. Как давно я ее не ощущала. Не думала, что у меня осталась энергия что-то чувствовать, но сейчас меня обволакивает спокойствие, и кажется, что, несмотря на все мои проблемы, жизнь не так уж плоха.
– Кто готовил стручковую фасоль? – спрашивает Николь.
– Я, – говорю я.
– Она просто великолепна. Грант ненавидит фасоль, но даже он ее ест.
Грант краснеет. Вряд ли его лицо когда-либо было таким пунцовым, даже во время худшего в мире обострения.
– Не знала, что ты ненавидишь фасоль.
– Я ее не ненавижу. – Он прожигает взглядом Николь, как будто она только что показала всем его детские фотографии. (А она уже показала.)
Она смотрит на него в ответ так же сурово.
– Однажды я заплатила ему пять долларов, чтобы он съел хотя бы один стручок.
– А почему мне не платят за то, что я ем овощи? Это нечестно, – ноет Итан.
– Ты бы не стал их есть, даже если бы мы тебе заплатили. Посмотри себе в тарелку. – Папа указывает на Итана, который сидит на другом конце стола.
Разговоры продолжаются и становятся громче, когда все разражаются смехом. Я отключаюсь, используя всю силу воли, чтобы держать глаза открытыми. С каждым взмахом ресниц они грозят закрыться и больше не открыться.
– Ты даже не ешь. Ты совсем устала, да? – Грант снова вторгается в мое личное пространство. Я не против.
– Может быть. Скорее всего.
– Определенно, – говорит Кэролайн у меня из-за плеча. Она прикладывает ладонь к моему лбу. – У тебя температура из-за обострения. Если бы кто-то из нас выглядел как ты сейчас, ты бы сказала нам идти в кровать.
– Она права, – говорит Грант с набитым ртом.
– Я пойду в кровать, когда мы закончим с ужином.
Разговор на другой стороне стола привлекает наше внимание, потому что наши мамы разражаются смехом.
– Девочки, что думаете? – спрашивает мама.
– Вы о чем? – отвечает Кэролайн.
– Мы с Грантом всегда ходим в кино вечером Дня благодарения, чтобы взглянуть на хаос в честь «черной пятницы», но при этом не участвовать в нем, – говорит Николь.
– Это же ужасно весело! Можно даже пойти в костюмах! Мы просто представим, что там толпы в честь «черной пятницы». Что скажете? Я хочу посмотреть фильм, в котором все ходят без футболок. Ну, ты поняла, о чем я. – Мама выглядит преступно возбужденной. Я никогда не видела, чтобы она была так воодушевлена чем-то, что нарушит ее сон.
– Да, поняла. Дети могут посмотреть что-то более подходящее для них, а мы пойдем одни. Но Гранту сначала нужно отдохнуть, – говорит Николь, указывая на него.
– Айви тоже, – одновременно говорят Кэролайн и Грант.
– Можешь прилечь здесь, если хочешь, – предлагает мама.
– Тогда вам не придется ехать домой, а потом возвращаться сюда, – говорит папа. Он всегда такой практичный, за исключением того, что не возражает против фильма, где все ходят без футболок.
У меня есть возражения против всей этой затеи, например в правилах Благодарина нет похода в кино, но я не могу отказать этим возбужденным лицам. Может, я и засну там, но не откажу.
– Давай я помогу тебе прибраться. – Николь уже начала собирать тарелки.
– А вы можете идти спать, – встревает папа. Все это как-то по-детски – то, что родители уговаривают нас поспать, чтобы мы не капризничали, но у меня нет сил спорить.
– Повеселитесь там, а я пойду спать. – Итан встает из-за стола, даже не предложив свою помощь.
– Я тоже. Надо рано ложиться, чтобы быть красивой. – Кэролайн берет мою наполовину полную тарелку.
Они начинают обсуждать, кто где должен спать, но у меня нет сил их слушать.
– Просто пойдем ко мне в комнату, чтобы закончить этот разговор. – Я вытаскиваю Гранта из-за стола за рукав.
– Они просто будут спать. Ничего серьезного, – говорит Кэролайн по пути на кухню, неся сервировочные блюда в каждой руке.
– Да-да. Они слишком устали, чтобы делать что-то еще, – говорит папа с ухмылкой.
У меня не хватает сил, чтобы смутиться. Я иду по коридору на автопилоте и, когда тянусь к ручке двери, чуть не промахиваюсь.
– В прошлый раз, когда я тут был, я почти не обратил внимания на твою комнату, – замечает Грант. – Я не такого ожидал.
По-хорошему мне бы стоило попереживать. У меня в комнате парень, которого я, скажем так, возможно, люблю. Он почти в моей кровати. Это эпохальное событие, а я даже не волнуюсь.
– А чего ты ожидал? – бормочу я, мой голос заглушен подушкой, в которую я зарываюсь лицом.
– Не знаю. Большего беспорядка. – Грант оглядывает комнату.
Я пытаюсь посмотреть на нее с его точки зрения, пытаюсь предположить, что мое пространство говорит обо мне. Тут не беспорядок, но обжито. Белая мебель потерта, потому что ей уже лет сто. Голубые стены выцвели из-за солнца, которое постоянно проникает сквозь жалюзи. Все здесь яркое и живое, полная противоположность тому, как я себя чувствую.
– Я устраиваю бардак только на кухне. – Я натягиваю одеяло себе на плечи. К этому моменту мне уже все равно, где он будет спать – хоть на полу гардеробной. В моем баллоне осталось совсем немного кислорода, скоро я отключусь, где бы он в итоге ни оказался.
Он подходит к книжному шкафу, где стоят фотографии. Не сравнится с музеем, как у него дома, но такова моя версия фотоальбома.
– Кто это? – спрашивает он.
Я не вижу, на какую фотографию он указывает, и не хочу напрягаться, чтобы поднять голову. Хотя могу и так предположить.
– Ты имеешь в виду светленького ребенка, который стоит на стуле и пытается дотянуться до миски на столе?
– Ну да, я знаю, что это ты, но кто стоит позади тебя? Кстати, ты была очаровательной и без передних зубов.
Я хихикаю – не более чем дуновение воздуха и щелчок языком.
– Бабушка. Это она научила меня готовить. Она умерла, когда мне исполнилось двенадцать.
– А здесь тебе сколько? – Он снова указывает на фотографию.
– Это День благодарения. Она умерла перед Рождеством.
– Получается, близко к твоему дню рождения. – Его голос тише, совсем рядом.
– В мой день рождения, – шепчу я в ответ.
Вот поэтому я не люблю свой день рождения. С того самого дня. Из-за бабушки я живу, чтобы готовить, но эти сконцентрированные на еде праздники самые тяжелые. У меня в голове весь день звучал ее голос, пока я готовила, даже несмотря на то что я была вымотана. Ее дух окружает меня, как моя аура, и влияет на все, что я делаю. Я вполне уверена, что именно ее голос в моей голове сказал: «Он твой», когда я впервые увидела Гранта. Хотя говорить про нее тяжело, какой-то части меня кажется, что она тогда не умерла.
– Сочувствую, – мягко говорит он. – Это ужасно.
Я не знаю, что на это ответить. Это было так давно, что кажется, как будто я провела больше времени без нее, чем с ней… а принимать соболезнования все еще странно.
Грант скидывает обувь и садится рядом со мной на кровать. Он такой нерешительный, как будто ждет приглашения, как будто это не я тащила его в свою комнату.
– Вообще, это она придумала мне имя, – говорю я уже наполовину сонно и бессвязно.
– Ого, правда? – Грант аккуратно подползает ближе, стараясь не напирать. Я кладу голову ему на плечо.
– Мое имя единственное выбивается. В нашей семье имена идут по алфавиту: папа Эндрю – на «Эй», мама Бекки – на «Би», Кэролайн – на «Си», потом должна была быть я на «Ди», а потом Итан – на «И».
– А я и не заметил. – Голос Гранта звучит почти как гул, я слышу его ухом, которое прижимаю к его рубашке.
– Многие не замечают, потому что я все испортила. Когда мама забеременела мной, они уже точно решили, что назовут меня на «Ди», но внезапно на стене бабушкиного дома начал расти плющ. Он разросся по всему фасаду. Она убедила моих родителей, что это знак, потому что у нее была очень хорошо развита интуиция. Так я стала Айви – в честь плюща[30].
– А что бы они делали, если бы родился мальчик?
– Не знаю. Я спрашивала, у них не было запасного плана. Самое смешное, что бабушку звали Далия. Она была одной из трех сестер с именами в честь цветов, а меня захотела назвать в честь сорняка.
Грант водит пальцами по моей руке. По телу пробегает дрожь. Внезапно мне больше не хочется спать. Мне хочется остаться там, где я сейчас, и продолжать говорить, продолжать слушать, продолжать чувствовать, как он дышит, как поднимается и опадает его грудь у меня под головой.
– Имя Далия бы тебе все равно не подошло. Оно слишком броское. А ты тихая и спокойная и подкрадываешься к людям постепенно, а потом внезапно обвиваешь все вокруг.
Я чувствую, что краснею. Склонив голову, я целую его в районе уха.
Через минуту я засыпаю, а его руки обвивают меня, словно плющ – мой тезка.