Лайла: Дружеское напоминание дать мне рецепт коржа для пиццы.

Айви: СверхСекретныйКоржДляПиццыНЕРАЗГЛАШАТЬ. doc

Я никогда не была человеком, который любит ночевки. Я социофоб, а это взаимоисключающие понятия. Сон – это что-то очень личное, уязвимое, не то, что я бы хотела делать при других людях.

А если добавить к этому еще и ревматоидный артрит, то это становится огромным «нет». Вообще, если бы где-то существовала университетская программа по ревматоидному артриту, то первое занятие бы называлось «Введение в скованность суставов: по утрам особенно тяжко». По сути, первые пятнадцать-тридцать минут нового дня я не могу двигаться. Даже если бы я когда-то была фанаткой ночевок, сейчас бы перестала по этой причине. Зрелище не из приятных, и если уж сон – это личное, то мой ритуал пробуждения вообще сакральный.

Спортзал – безопасное место, я это знаю. Потому я здесь. Но я все равно опасаюсь наступления утра.

Я умываюсь. Чищу зубы. Собираю волосы в странный, сложный пучок, чтобы утром они не выглядели как воронье гнездо. Когда я смотрю в зеркало, я чувствую приступ сожаления из-за того, что взяла свои синие плюшевые штаны с кусочками пиццы. Иногда я просто ходячий позор.

Теоретически я готова ко сну. Физически я давно готова. Я бы, наверное, смогла заснуть стоя – конечно, это не лучшая идея, но я бы смогла. А вот эмоционально…

Большинство девочек собрались вокруг меня и болтают по пути от женской раздевалки к спальным мешкам. Я чрезвычайно молчалива. У меня нет ментального пространства для вербальной коммуникации. Моя батарейка давным-давно села.

Кэролайн и Стелла занимают места у перегородки, я делаю то же самое. Грант разговаривает с Паркером и Лайлой в противоположном углу. На нем и вправду пижама с «Брэйвз» – синие штаны и синяя рубашка на пуговицах. Он по-очаровательному странный.

– Я занимаю место рядом с Айви, – слышу, как он говорит.

– Секундочку, – произносит Кэролайн, взмахивая головой в его сторону. Ее волосы летят прямо мне в лицо. – Это было утверждение, хотя должен был быть вопрос.

Грант улыбается, уже направляясь ко мне. Я знаю, что мне сейчас и так совершенно нечем похвастаться, но боже мой – эта улыбка обезоруживает. Я роняю голову на подушку, поднимая на него отяжелевшие глаза. Перед ними уже все плывет, и он не более чем неясный силуэт и смутное чувство.

– Айви, – он растягивает мое имя, мягко и медленно, – можно мне занять место рядом с тобой?

Конечно, хочу я сказать. Хотя бы пробормотать, но я так устала, что могу лишь кивнуть.

Не помню, как заснула. В этом нет ничего удивительного – хроническая усталость и все такое, – но быть первой, кто заснул на ночевке, не предел мечтаний. Сразу при пробуждении в голову приходит мысль, – что кто-то мог положить взбитые сливки мне в ладонь и пощекотать мне нос или разыграть меня каким-нибудь другим детским образом. Но потом я вспоминаю, что лежу между Кэролайн и Грантом – на самом безопасном островке в мире.

Когда тревожный туман рассеивается, я чувствую всеобъемлющую неподвижность. Я Железный Дровосек без банки с маслом. Я тот хилый скелет из долларового магазинчика, с костями на металлических гвоздиках, которые не двигаются. Я ждала этого. Должна была. Вчерашние занятия оставили свой отпечаток. Я не могу провести целый день на ногах и не заплатить за это.

Я чувствую, как ступни Кэролайн касаются моих ног. Если она еще раз меня пнет, я пну ее в ответ. Едва я начинаю свою утреннюю растяжку, как чувствую, что кто-то легонько щекочет мою ладонь.

Я поворачиваю голову в сторону Гранта. Это единственное движение, на которое я сейчас способна. Он водит двумя пальцами по моей руке, от кончиков пальцев до запястья. Он так сосредоточен, как будто у него рентгеновское зрение и он пытается понять, какие суставы в руке больше всего повреждены.

– Что ты делаешь? – шепчу я. Не знаю, кто спит, а кто нет. Весь зал залит светом, несмотря на перегородку, которая защищает от солнца. Здесь слишком много окон.

– Проверяю, проснулась ли ты, – говорит он.

Выглядит он расслабленным, потрепанным и миниатюрнее обычного, со сгорбленными плечами и прижатыми к груди коленями. На лбу у него всегда висит вьющийся локон – теперь к нему присоединились и другие пряди. У него длиннющие ресницы, и он хлопает ими, глядя на меня. Мои суставы, может, еще и не проснулись, но бабочки в животе уже разлетелись по всему телу, как конфетти из хлопушки. Каждый раз, когда его ресницы касаются щеки, появляется еще больше бабочек. У него очень темные ресницы.

– Ты не мог просто спросить? – Неподвижность становится все более болезненной. Если я не разомнусь и не потрещу костями в ближайшие минуты, у меня будет тяжелый день.

Грант резко садится, поджимая под себя ноги.

– Стоп, что это было? – спрашиваю я, не подумав, потому что не может такого быть, чтобы он мог вот так сразу встать, а я даже пошевелиться не могу.

– Что ты имеешь в виду? Я просто сел. – Он выглядит искренне растерянным. Добро пожаловать в клуб.

– Ты проснулся минуту назад и можешь вот так вот запросто сесть? – Просто смешно, каким абсурдно легким было это движение, как будто у него в теле нет ни одного дисфункционального сустава.

– Да. А что еще я должен делать?

– Оттаивать, как я.

– Оттаивать? Что это значит?

Я задумываюсь о своем утреннем ритуале. Процесс медленный: нужно дать суставам разогреться в своем темпе – растягивать их понемногу, пока каждая кость не встанет на свое место, а каждый сустав не начнет двигаться. Таким образом я оцениваю себя и свою боль.

– Это означает не двигаться, когда ты только проснулся. Знаешь, как психотерапевты учат постепенному расслаблению мышц? Когда ты расслабляешь мышцы по группам, начиная с головы и заканчивая кончиками пальцев на ногах?

На середине предложения мне приходит в голову, что не все ходили к психотерапевту и не все поймут, о чем я говорю. Возможно, не самый лучший способ начать разговор, но все же я продолжаю:

– Я делаю наоборот. Двигаю суставами по группам. Сначала руки, потому что нужно похрустеть всеми суставами пальцев. – Для звукового сопровождения я сгибаю пальцы в кулак.

Мой подход – как размораживать суставы в теплой воде. А его – на разрубание их ледорубом.

– Потом я двигаю пальцами ног и лодыжками. – Я двигаю ногами, в спальном мешке легко заметить мое ерзанье.

Я медленно сажусь, понимая, что это будет торжественным завершением представления с хрустом костей. Оба бедра трещат, одно за другим. Звук такой громкий, что кажется, он может разбудить Кэролайн.

– Офигеть, это у тебя бедро так хрустит? – спрашивает Грант, широко раскрыв глаза.

– Ревматоидного артрита не видно, зато его иногда слышно, – фыркаю я.

Грант тоже смеется, и я чувствую его смех у себя в груди. Звук обхватывает меня, как спальный мешок, теплый, мягкий и плюшевый.

Появляется Эйвери и направляется к нам. У нее вся футболка в пятнах, какие-то похожи на муку, какие-то – на рвоту младенца. Она выглядит так, будто проживает худший эпизод «Адской кухни».

– Я пыталась сделать тесто для панкейков, но оно вышло из-под моего контроля. Помоги.

Я пытаюсь не засмеяться, но Грант так громко хохочет рядом со мной, что я понимаю, что он даже не пытался сдержаться.

– Буду через минуту, – говорю я. Для начала нужно хотя бы почистить зубы и расчесаться. – Наличие кофе же не обсуждается?

Когда я наконец выгляжу хоть сколько-нибудь прилично – мешки под глазами в расчет не берем, – пятнадцать минут растяжки так и остаются несделанными. Я чувствую себя деревянной, но придется потерпеть.

Я думала, что утро выдастся неловким и ребята начнут друг на друга ворчать спросонья. Однако никто не ворчит. Мэнни и Холден занимаются на тренажерах, а Кэролайн и Стелла фоткаются. Вот чем мы с сестрой отличаемся: я не настолько уверена в себе, чтобы делать утренние фотографии в стиле «только что встала с кровати».

Теперь, когда я окончательно проснулась, утренний свет кажется намного приятнее. Когда я иду по залу к квартире Эйвери, мной овладевает едва уловимое чувство удовлетворенности. Хрупкое умиротворение, которого я никогда не ощущала вне дома.

Когда я вхожу в открытую дверь квартиры, там пахнет дорогим кофе. Грант передает мне дымящуюся кружку с надписью «Самый лучший в мире папа».

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Я в порядке.