Кэролайн: Возможно, я рассказала маме про Гранта. Упс.

Айви: Вот почему у меня не может быть ничего хорошего.

Возможно, я добавила слишком много ванили, думаю я, вдыхая воздух. Он благоухает, как дешевый шампунь. Но тесто для вафель уже замешано. (Я использовала готовую смесь, потому что у меня нет сил, но это моя собственная домашняя смесь, потому что когда-то у меня были силы.) На кухне, само собой, невероятный беспорядок. На столешнице – яичные скорлупки, у плиты – открытая бутылка молока. Я чуть не забываю сбрызнуть вафельницу маслом перед тем, как наливать туда тесто. Едва удалось избежать еще одной катастрофы.

Когда вафельница превращает жидкость в твердую материю, ванильный аромат сменяется запахом сливочных углеводов. Я проверяю бекон, который запекается в духовке на нескольких противнях для печенья. Теперь я готовлю бекон только так: масло не брызжет во все стороны, и не остается жира. Кроме того, Итан почти каждые выходные съедает столько бекона, сколько весит, – если бы я жарила его по кусочку, то не успела бы больше ничего. Я достаю один поднос раньше, потому что Кэролайн нравится мягкий бекон, а не хрустящий, как нормальным людям.

Затем я разбиваю еще несколько яиц. Разбиваю их слишком быстро, и белки стекают у меня по предплечью. Ничего страшного. Я взбиваю их, пока у меня не устают руки, затем добавляю капельку молока и соль с перцем на глаз.

Наливаю масло в самую большую сковороду и даю ей нагреться. Снова проверяю бекон, достаю один поднос. Снимаю первую порцию вафель и наливаю новую. Я так плавно передвигаюсь между духовкой, рабочим столом и плитой, что кажется, будто катаюсь на коньках. (Мне не хватает равновесия, чтобы на самом деле кататься, так что это самое близкое.) Действия не меняются уже давно: помешивать яйца, пока они не загустеют, снимать вафли, когда они подрумянятся, доставать бекон из духовки, когда он станет идеально хрустящим.

Я достаю последнюю вафлю из вафельницы. Сегодняшний завтрак менее сложный, чем на прошлой неделе; никакого киша лорен, никаких яиц кокот, ничего необычного. У меня нет энергии, так что я придерживаюсь основ. Сейчас на кухне пахнет как в дешевой забегаловке, и я это обожаю.

– Еда готова! – кричу я в коридор.

Мама входит и достает из шкафчика кленовый сироп. Нужно было сразу его достать. Итан влетает в комнату, скользя на носках, и чуть не врезается в столешницу.

– Успокойся, – шикает мама. – И поторопись. А то мы опоздаем.

Я закатываю глаза у нее за спиной. Мама известна тем, что приходит преступно рано, куда бы она ни пошла. Пунктуальность в ее понимании – это опоздание. До бейсбольной тренировки еще час, а дорога туда займет не больше десяти минут.

Итан берет три вафли и топит их в сиропе. Буквально топит: сироп вытекает из тарелки на стол. Мама заправляет ему кухонное полотенце за воротник, как слюнявчик. Это не поможет.

Мама берет вафлю и ест ее всухомятку – признак того, что ее тошнит. Она не признается в этом, но я же вижу. Если на субботнем завтраке она не притрагивается к бекону, ее тошнит. Я накладываю еду сначала себе в тарелку, потом – Кэролайн, и еще – папе. Оставляю их тарелки у микроволновки и отношу свою к дальнему концу стола, чтобы максимально отдалиться от сиропного потопа. Скорее всего, я все равно окажусь вся в сиропе.

Люблю субботние завтраки.

Когда подходит время уезжать, я начинаю потеть. Я переписывалась с Грантом всю неделю, но не уверена, что готова снова его увидеть. Переписываться легче. Переписка одномерна, и мне не надо думать, куда деть руки. Мне не надо переживать о странном зрительном контакте или влажных ладонях.

Если бы я могла, я бы переписывалась с ним вечно. Я не думала, что существует параллельная реальность, где я бы могла проснуться и захотеть поговорить с кем-то, с кем я только что познакомилась, даже виртуально. Эта история с Грантом – чем бы она ни была – что-то новое и непонятное. У меня в животе появляется теплое покалывание от нетерпения, даже несмотря на нервы.

Мне приходится препираться с Итаном из-за переднего сиденья, и мы приезжаем на поле мучительно рано, как я и ожидала. Думаю, что, помимо нас, здесь никого нет. Парковка пустая, кроме одной машины позади. Но когда я открываю дверь, то слышу несомненный лязг бейсбольного мяча, ударяющегося о сетчатый забор.

Я щурюсь на ярком солнце и замечаю кого-то на поле – он так далеко, что его почти не видно.

Я прекрасно знаю, кто это. Непринужденная грация движений – его отличительная черта. Он берет еще один мяч из корзины и снова бросает. Мяч перелетает домашнюю базу и отскакивает от забора именно там, где должна была быть перчатка ловца.

– Он такой крутой, – шепчет Итан с благоговением, проносясь мимо меня.

– Это и есть тот парень? – спрашивает мама, вставая рядом со мной, когда Итан убегает к Гранту на поле.

– Какой парень? – спрашиваю я. Я не хочу верить, что мама знает то, что она думает, что знает.

– Не надо мне тут этого «какой парень». Парень из группы поддержки. Тот, с которым ты переписываешься всю неделю.

Я закатываю глаза и борюсь с желанием затопать ногами и убежать. Больше никогда ничего Кэролайн не расскажу.

– Да, это он.

Мама идет к полю, и я немедленно следую за ней. Не хочу, чтобы она подошла к нему первой. Неизвестно, что она ему скажет. Когда мы подходим к забору, Итан стоит на домашней базе и ловит каждую подачу Гранта. Мама внезапно отклоняется от курса, чтобы поставить стул и зонт рядом с трибунами, и, слава богу, ничего не говорит Гранту. Кажется, ей удобно – она в тени и улыбается. Хотя меня не проведешь. Солнце все равно плохо на ней скажется, несмотря на солнцезащитный крем и тень.

Я стою у забора и держусь за проволочную сетку с шестиугольными ячейками. Грант перестает бросать мячи, и мое сердце начинает колотиться в груди. (Вместе с воспаленными реберными суставами ощущается ужасно.) На нем та же футболка с надписью «Слаггерс», как и на прошлой неделе, и джинсы, но на этот раз на нем еще бейсбольная кепка, надетая на его взъерошенные волосы козырьком назад.

Он что-то говорит Итану, чего я не слышу, и Итан уносится в дальнюю часть поля. Грант идет ко мне, его походка непринужденная – моя такой никогда не будет. Он перебрасывает мяч из одной руки в другую, его перчатка осталась на горке для подачи. Кажется, что мяч вращается вокруг его гравитационного поля.

– Тебе лучше? – спрашивает он, когда подходит достаточно близко. Он ловит мяч в последний раз и опускает руки. Грант просто ослепительный: подсвечен солнцем, глаза сияют от увлеченности игрой. Он широко улыбается, и я замечаю его вампирские клыки. Они тоже ослепительные – а как же иначе.

– Немного, – признаю я. Сегодня мне было легче встать с кровати. Уже что-то. Наверное, я выгляжу так, будто у меня ничего не болит. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Где Кэролайн?

Мое лицо грустнеет. Я не хочу, чтобы он спрашивал о Кэролайн. Он и не ищет Кэролайн – он смотрит на меня так, будто разговаривать стоит именно со мной.

– Она отсыпается после вчерашнего веселья. – Больше я ничего не знаю (даже если бы знала, не стала бы болтать из чувства преданности сестре).

Он тихо смеется, и я чувствую, что улыбаюсь. Мне нравится его смешить. Из-за этого у меня появляется какая-то легкость внутри.

Может, у меня есть шанс стать осью, вокруг которой он вращается.

На парковку заезжают еще несколько машин. Группа детей и их родителей направляется в нашу сторону. Пузырь, в котором мы находимся, вот-вот лопнет.

– С тобой точно все нормально? – спрашивает он, наклоняясь чуть ближе. Я резко вдыхаю и чувствую это поврежденными ребрами. – Ты просто выглядишь так, как будто у тебя все болит. То есть я не имею в виду, что ты плохо выглядишь. Просто…

Я пытаюсь засмеяться.

– Все болит, но я в порядке. Это пройдет. – Я улыбаюсь и надеюсь, что это подтверждает то, что я говорю правду. По крайней мере, я хочу, чтобы это было правдой.

Команда начинает собираться у Гранта за спиной. Ему придется удалиться от нашего тихого разговора. Я должна этого хотеть. Это мой режим функционирования. Разговоры с людьми в реальном мире вызывают тревогу и дискомфорт, и их стоит избегать, особенно если говорить приходится с парнем.

Но с Грантом почему-то все по-другому. Он делает несколько шагов назад, затем поворачивается к команде. Я замечаю логотип «Атланты» у него на синей бейсболке. Я понимаю, что еще никогда не встречала кого-то похожего на него – кого-то, кто не пугает меня. Очертания начинают расплываться, и он теперь занимает больше места в моих мыслях, чем я когда-либо планировала.

Я возвращаюсь к трибунам и сажусь, стараясь устроиться поудобнее на почти раскаленном металле.

– Я еще никогда не видела, чтобы ты вот так с кем-то разговаривала, – говорит мама, смотря на меня сквозь солнечные очки.

– Что ты имеешь в виду? Разговаривала как? – спрашиваю я.

– Так, чтобы ты не выглядела, как будто хочешь оказаться в другом месте.