Рори: А какой картофель ты используешь для пюре?

Рори: Мама спрашивает.

Айви: Красный. Давай я лучше рецепт пришлю

Рори: Стой, существует красный картофель?

Айви: Как будто ты ни разу не видела красный картофель

Рори: Видела, но думала, что он гнилой

Айви: Ты… что

Я падаю на кровать, растягивая руки и ноги насколько возможно, а затем снова сгибаю их, когда их начинает ломить. Кажется, я никогда в жизни не чувствовала такой усталости. Возможно, даже могу признаться в том, что у меня еще никогда так все не болело.

Не верю, что сегодня только вторник. Судя по навалившемуся на меня изнеможению, должен быть как минимум четверг. Так работает цикл приема лекарств – легко предсказать хорошие и плохие дни. А сейчас дни слились воедино, потому что все они плохие.

Мне никогда так сильно не сдавливало грудь. Я кладу руку под ключицей, прямо на верхнюю часть грудной клетки. Кажется, что суставы там можно прощупать – настолько они воспалены. Это объясняет, почему мне так трудно дышать через тесноту, которая сковывает легкие.

В приоткрытую дверь раздается стук, и в комнату заглядывает Кэролайн. Я завидую тому, как она двигается – с изяществом и грацией человека, у которого соединительные ткани не как у Железного Дровосека.

– Собиралась спросить, поедешь ли ты со мной на встречу группы поддержки, но выглядишь ты плохо. – Она подходит ближе и плюхается на край кровати. – Если что, я не хотела тебя обидеть, – добавляет она в последний момент.

– Да я и не обиделась. – Я переворачиваюсь и плотнее закутываюсь в одеяло. Пряди волос спадают на глаза, но я даже не пытаюсь их убрать.

– Ты уверена, что у тебя всего лишь тяжелый день? – спрашивает Кэролайн. Так я объяснила ей свою молчаливость в машине по дороге из школы. Всего лишь тяжелый день. Классическое оправдание хронически больных для сна, отмены планов или других разочарований.

Сейчас я чувствую себя не так. А гораздо хуже. Как будто тяжелый день выкрутили на максимум.

– Не знаю, – говорю я, ерзая на кровати и пытаясь улечься поудобнее. Повернусь в одну сторону – рукам и запястьям лучше, но лодыжкам хуже. Повернусь в другую – бедра и колени в порядке, но локти и плечи – нет. – Мама еще не пришла? – спрашиваю я. Мама поймет, что делать. Она поймет, это обострение или что-то другое, о чем стоит волноваться. Она поможет мне облегчить боль.

– Она сегодня допоздна на работе – встречается с чьими-то родителями, – качает головой Кэролайн. Она встает. – Мне пора. Я передам всем от тебя привет.

Я улыбаюсь ее удаляющейся спине. Снова меняю положение, а потом сдаюсь. Если мамы нет дома, значит, никто сейчас не использует ее одеяло с подогревом. Я еле-еле доползаю до гостиной, каждый сустав в моем теле одеревенел и напряжен от боли.

Папа сидит в кресле и листает каналы. Я решаю занять диван, плюхаюсь на него и утопаю в подушках. Мягкий кожзам приятно холодит голые руки и ноги, и почему-то это самое приятное ощущение на свете. Если с этим диваном что-нибудь произойдет, я расстроюсь. Я снова сворачиваюсь в клубок, закутываюсь в одеяло с подогревом и включаю его на максимум. Кладу голову на спинку дивана рядом с поджатыми коленями.

– Игги, ты как? – спрашивает папа, поворачиваясь в кресле, чтобы посмотреть на меня. Я улыбаюсь из-за прозвища. В детстве, когда меня пытались научить выговаривать собственное имя, вместо Айви Грейс у меня выходило Игги. С тех пор он меня так и зовет.

– Не знаю, – говорю снова. Больше и нечего сказать.

– У тебя щеки покраснели. – Он обеспокоенно хмурит брови.

– Температура поднялась, – отвечаю я. Теперь я чувствую жар, озноб, пылающие щеки. Я провожу рукой по ногам: колени, лодыжки, ступни. Все словно горит изнутри.

Папа встает и бросает пульт на подлокотник дивана. Я не хочу вылезать из своего кокона, чтобы забрать его.

– Найди что-нибудь посмотреть. Я закажу пиццу.

Я неохотно вытаскиваю палец из-под одеяла и переключаю каналы, пока не нахожу кулинарный. Там показывают старый выпуск «Железного шеф-повара». Я живу ради того, чтобы смотреть, как лучшие шефы мира сражаются в нелепых условиях. В этот раз Майкл Саймон выступает против Кэт Коры, потому что мне, как всегда, везет. Не смешите меня! (Секретный ингредиент – шоколад, что тоже невежливо, потому что у меня его нет и я не смогу попробовать их рецепты, пока не схожу в магазин.)

Не люблю такие выпуски, но в то же время люблю. Обычно хорошие шеф-повара противостоят Железному шеф-повару, и я всегда болею за Железного шефа. А сейчас прямо передо мной два моих любимых Железных шефа соревнуются друг с другом. Я не знаю, за кого мне болеть.

Дело вот в чем: я хочу быть Кэт Корой. Она первая женщина, ставшая Железным шеф-поваром, и первая женщина, которую приняли в Зал славы Американской кулинарной академии. Еще она мать шестерых сыновей, что кажется намного сложнее того, что она достигла в кулинарном мире. Мне достаточно лишь взглянуть на ее идеально чистую голубую форму, чтобы почувствовать себя лучше. Она бегает по кухне, как олимпийский спринтер. Элтон Браун едва успевает комментировать и тараторит, как перевозбужденный ребенок. Кэт готовит утиное конфи, потому что она гений.

С другой стороны, есть Майкл Саймон. Он лучик солнца. Никто не наслаждается готовкой так, как он. Он улыбчивый, хаотичный и неряшливый. А самое интересное – у него ревматоидный артрит! Он живет моей мечтой с моей болезнью. Я просто не могу его не любить.

Я принимаю ответственное решение быть Швейцарией[14]. Я не буду ни за кого болеть. Я буду судить их объективно, как если бы они не были моими ролевыми моделями.

– Зачем ты смотришь выпуски, которые видела уже сто раз? – спрашивает папа, снова входя в комнату и падая в кресло.

– Чтобы учиться, – говорю я, хотя именно этот выпуск я еще не смотрела. Я всегда приклеиваюсь к месту во время шоу. Каждое движение ножом и каждый шипящий сотейник имеет значение. Все может измениться в мгновение ока, и я внимательно слежу.

Внутри моего буррито из одеяла вибрирует телефон. Вместо того чтобы подвергнуть руки открытому воздуху, я сую голову под одеяло. Экран вспыхивает, и то же происходит со мной.

Можно тебе писать, если это не чрезвычайная ситуация?

Я не могу не улыбнуться. Под покровом моей электрической крепости у меня появляется ощущение, что мы разговариваем по-настоящему. Я хотела написать ему раз десять, когда решила, что не пойду сегодня на встречу.

Но сейчас мне на самом деле придется написать ему. Несколько секунд я паникую, большие пальцы зависают над экраном, ожидая приказаний от моего в данный момент неисправного мозга.

Да, – набираю я.

Мне стоит сказать что-нибудь еще – что-то милое, или заигрывающее, или смешное. Мне стоит отправить что-то кроме односложного ответа. По крайней мере, слово я выбрала правильно. Могла ведь и «нет» написать.

Стой. – Я снова набираю слова. – А ты разве не должен быть на встрече группы поддержки?

Да, просто Кэролайн пришла без тебя, и я захотел узнать почему.

Я снова улыбаюсь. Воздух под одеялом становится затхлым, поэтому я высовываю голову наружу. Я чувствую, как наэлектризованные волосы прилипают к лицу. Кэт Кора заполняет кондитерский мешок основой для мороженого из белого шоколада и заливает ее в миску с жидким азотом.

Почему ты не спросил ее?

Это справедливый вопрос. Очевидно, что с Кэролайн поговорить легче, чем со мной. Она лучше с этим справляется и правда наслаждается общением с людьми. Она не запинается, не паникует и не забывает слова. Если бы он был кем-то другим, я бы хотела, чтобы он поговорил с Кэролайн, а не со мной. Но он не кто-то другой. Он Грант.

Потому что она далеко от меня.

Он отправляет сделанную исподтишка фотографию Кэролайн с места, где он сидит, – прямо напротив нее. На ней она оживленно разговаривает, держа руки по бокам от лица. Как всегда, моя сестра ведет себя как разговорный эксгибиционист. Странно видеть свое место пустым. Может, никто и не заметит, если однажды я просто перестану приходить.

Я парирую: А я вообще на другом конце города.

Телефон молчит несколько минут, ритм нашего разговора прерывается. Майкл и Кэт переругиваются через столы, ее южный акцент против его кливлендского выговора.

Нет, ты прямо здесь.

К сообщению прикреплена та же фотография Кэролайн с плохо нарисованной фигуркой из палочек на стуле рядом с ней. Наверное, красновато-оранжевые закорючки волос означают, что это я.

Если бы я перестала приходить на встречи, Грант бы заметил.

Бант у меня в волосах – хороший штрих.

Спустя полсекунды новое уведомление.

А если серьезно. Как ты?

То, что он предположил, что со мной что-то не так, приводит меня в шок. Я думала, он спросит, где я или что делаю. Я думала, он спросит то же самое, что и все остальные, если бы я их вроде как бросила. Я не знаю, что ответить. Я не знаю, как это объяснить. Если бы он был моим одноклассником, я бы стиснула зубы и соврала. Я бы сказала, что у меня слишком много домашки или что мне надо помочь Итану. Я бы сказала, что наказана, хотя меня ни разу в жизни не наказывали. Но мне кажется, я не могу соврать Гранту. Он узнает. Он уже чувствует, что что-то стряслось. Наверное, стоит сказать ему правду.

Чувствую себя ужасно. Может, это чрезвычайная ситуация с артритом.

Она более вероятна, чем чрезвычайная ситуация на бейсболе.

Честность даже как-то освежает. Я ощущаю какое-то невероятное освобождение, когда признаюсь в том, что чувствую себя как мешок с костями, что мое тело разрушается.

Ох. Бывало такое.

Он не пытается мне помочь, не извиняется, и это подтверждает то, что он очень отличается от всех моих знакомых. Он может сочувствовать и сопереживать – и до этого момента я не знала, насколько это важно.

Где-то глубоко в душе ко мне приходит осознание, что Грант, возможно, бесценен.

Блин. Эйв и Ли меня засекли. Поговорим позже.

Я хихикаю, откусывая пиццу. Не утиное конфи Кэт Коры или ее же мороженое с жидким бисквитом, но этот жирный, сырный кусок успокаивает не хуже. Хоть Кэролайн и нет дома, я все равно чувствую вину за пиццу. Это единственное блюдо с глютеном, которое разрешено в нашем доме, и только когда Кэролайн нет рядом.

В замке поворачивается ключ, и заходит мама. Она бросает сумки на пол и чуть не следует за ними.

– Девочки уехали? – спрашивает она папу с другого конца комнаты.

– Только одна, – говорю я, поднимая голову.

Она наклоняется над спинкой дивана и целует меня в лоб, затем выпрямляется, но вновь нагибается, чтобы приложить руки к моим покрасневшим щекам.

– Ты вся горишь, – говорит она, обходит диван и машет в сторону моих ног, которые заняли все пространство. – Подвинься.

Она плюхается на диван и устраивается на освободившихся подушках. Затем кладет голову мне на плечо.

– Как у тебя день прошел? – спрашивает папа. На экране судьи решают, чье блюдо лучше.

– Нормально. Только тянулся долго. Некоторые родители не могли встретиться со мной днем, и мне пришлось задержаться после работы. В начале учебного года всегда какие-то проблемы.

Мама поворачивает голову у меня на плече, чтобы посмотреть на меня.

– Почему ты не пошла вместе с сестрой? – Я вижу, что она не осуждает меня. Всего лишь интересуется и немного волнуется. Я всегда терпеть не могла этот взгляд, как будто обо мне нужно заботиться. Сейчас нужно, но мне все равно он не нравится. Я бы предпочла, чтобы все было наоборот.

– Я плохо себя чувствую. – Это самое точное описание. Все в теле плохо себя чувствует. В костях обосновалась боль, как при гриппе, а по телу разлилась невыносимая усталость, из-за которой все кажется тяжелым, как будто я утопаю по шею в снегу.

– Это видно, – отвечает мама. Она оглядывает меня с головы до ног. – Что-то болит сильнее, чем остальное?

Наша стандартная фраза для подобных ситуаций. Волчанка и РА не столь уж разные: боль в суставах и усталость – плачевная участь обоих. Так что вот так мы и действуем: если что-то болит сильнее, чем все остальное, мы пытаемся это исправить, как будто затыкаем самую большую дыру в тонущей лодке.

– Нет, вроде нет. – Я изучаю свое тело, по два сустава за раз. Плечи почти не болят. Локти горят, но терпимо. Запястья – сильнее, менее терпимо. Пальцы, возможно, отваливаются, не знаю точно. Ребра, скорее всего, пылают. Бедра почти атрофированы, как обычно. Колени напряжены. Лодыжки окоченели. Ступни невероятно опухли. Так что да. Что-то болит сильнее, чем все остальное.

– Может, ребра, – допускаю я. Я вожу рукой по груди, прилагая как можно больше усилий. Давление помогает легче дышать.

– Меня это беспокоит, – говорит мама, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Ненавижу, когда обо мне беспокоятся, – ощущается хуже, чем болезненное напряжение в ребрах.

– Возможно, нам стоит обсудить смену лечения. – Мама гладит меня по макушке и заправляет темно-рыжую прядь мне за ухо. – Тебе все равно скоро восемнадцать, и мне кажется, тебя лечат недостаточно агрессивно.

Я вздрагиваю. Я не хочу, чтобы меня лечили агрессивнее. Химиотерапевтический препарат, который я принимаю уже год, по-моему, и так вполне агрессивный. Я не хочу нарушать цикл приема лекарств. Я не хочу признавать, что они не помогают.

Более того, я не хочу менять лечение. Я не хочу даже говорить об этом. Переход на новые лекарства с новыми побочными эффектами и, наверное, со взрослой дозировкой означает, что все становится серьезнее, реальнее.

И это связано с моим днем рождения. Ненавижу свой день рождения. Даже думать о нем не хочу. Я даже не хочу обозначать, что это за рубеж.

– Наверное, у меня обострение, – настаиваю я. Зря волнуются. Это просто несколько дней нестерпимой боли и тяжести от изнурительной усталости. Должно быть. Скоро мне полегчает. Болезнь стопроцентно не прогрессирует, чего я боюсь с тех пор, как мне поставили диагноз.

– Ничего страшного, – повторяю я, сильнее закутываясь в теплое одеяло. Ничего страшного, думаю я снова.

Не должно быть ничего страшного.

На экране музыка резко усиливается, так как приближается конец выпуска. Я не пытаюсь угадать победителя. Я люблю их поровну, как будто они мои дети. Я даже не сравниваю их блюда. Свет гаснет, и голос председателя становится все более и более напряженным.

Побеждает Майкл Саймон.