Мелани, узнав, что она тоже едет, бросилась Шпроте на шею. Пять раз подряд она дала священное честное куриное слово, что вернет деньги самое позднее ближайшей весной (что у нее не вполне получится). А в день отъезда она принесла Шпроте небольшой пирог, на котором красовались пять марципановых курочек.

– Сама испекла, – сказала она, загружая огромную сумку в багажник такси. – Для тебя лично, но ты ведь нас всех угостишь, да?

Мама Шпроты с ужасом поняла, что все пятеро девочек к ней в такси не поместятся, но мама Вильмы предложила помощь и тоже поехала. Мама Шпроты сочла, что это идея прекрасная, а Вильма – что ужасная. И только великодушное согласие Фриды поехать в машине мамы Вильмы немного ее утешило.

Итак, в первый день каникул они на двух машинах отправились в путь. Радость Шпроты по поводу первых общих куриных каникул без родителей и учителей была омрачена тем фактом, что Зануда тоже поехал с ними. Разумеется, он сел на переднее сиденье рядом с мамой, но всякий раз, когда он клал ей руку на бедро, Шпрота больно пихала его коленкой в спину.

Поездка была сплошной катастрофой. Они стартовали слишком поздно, еще не выехав из города, угодили в пробку, а потом примерно раз десять сворачивали не туда. В какой-то момент Зануда стал настаивать на том, чтобы они остановились поесть в кафе у дороги, а после еды Труду стало так укачивать, что маме Шпроты все время приходилось сбавлять скорость. Уже смеркалось, когда они наконец добрались до указателя: «Исландский двор Моны, 3 км». На табличке была изображена лошадь, которая копытом указывала на узкую аллею в обрамлении лип.

– Ничего себе, похоже, тут вообще ничего нет! – прошептала Мелани. – Даже пойти выпить колы некуда.

Но вскоре в конце аллеи вырос огромный старинный дом из красного кирпича, со стенами, поросшими плющом и диким виноградом. Дорога прямо тут и заканчивалась, упираясь в просторный, посыпанный песком двор. Справа от дома стояла огромная конюшня, деревянные двери покрашены в красный цвет. Все казалось безлюдным и заброшенным: двор, конюшня, дом. Только несколько освещенных окон да поднимающийся из трубы дым говорили о том, что в доме кто-то есть.

С затекшими ногами они выбрались из машины. Мама Вильмы припарковалась сзади них.

– Где же лошади? – спросила Вильма и разочарованно огляделась. В сгущающихся сумерках на окружающих выгонах не видно было ни одной лошадки.

Мама Вильмы только пожала плечами и, подняв брови, стала осматривать дом и конюшню.

– Выглядит несколько запущенно, – констатировала она. – Надеюсь, внутри все более ухоженно.

– Что ж, а мне кажется, тут красиво, – сказала Фрида. – Так как-то романтично.

– Романтично. Ну да, если считать, что облупившаяся краска – это романтично! – Мама Вильмы скривила губы в усмешке.

– Да вот же они! – воскликнула Вильма и помчалась к забору, отделявшему выгон от двора. – Там, под деревьями. Видите?

Труда и Фрида побежали за ней, Мелани и Шпрота нехотя направились следом без особого воодушевления. Три лошадки, заметив девочек, подняли головы и засеменили к ограде.

Мелани остановилась.

– А лошади вообще могут укусить?

– Бывает иногда, – ответила Вильма и перегнулась через низкую ограду. Одна лошадка вытянула шею и стала с любопытством обнюхивать ее холодные пальцы.

– Бывает, говоришь? – Мелани отступила на шаг назад.

– Да ты что? – сказала Фрида и подтолкнула ее обратно. – Просто дай им принюхаться к тебе. Прихватить тебя они могут только, если у тебя в кармане что-нибудь хрустящее. Да и в этом случае они только куртку теребят.

Мелани кивнула. И засунула руки поглубже в карманы.

– Ладно, они не такие уж и большие, – с облегчением сказала она.

Шпрота считала, что они достаточно большие. Как раз впору. И такие красивые. Густая длинная грива окутывала шею и свешивалась на глаза. Две лошадки, подбежавшие к ограде, были темно-коричневыми, но самой красивой Шпрота считала третью, которая нетерпеливо старалась протиснуться между первыми двумя. Шерсть у нее отливала рыжим, как у лисы, но грива и хвост были черными, как сажа. Она с любопытством высунула большую голову над оградой, обнюхивала чужие руки, пугливо отскакивала назад – и снова подходила. Не успев осознать, что делает, Шпрота погладила ее бархатную морду. Теплое дыхание согрело руку, темные глаза смотрели на нее так спокойно, так свободно.

– Ну что, нравятся они тебе? – Мама Шпроты положила руку ей на плечо. Зануда стоял рядом. Шпрота тут же спрятала странное чувство счастья под гримасой равнодушия.

– Госпожа Слетберг?

Это была мама Вильмы. Она так и стояла рядом с машинами.

– Кажется, нас наконец заметили.

– Мне будет за нее стыдно, – проговорила Вильма. – Точно знаю.

Входная дверь распахнулась, широкая полоса света упала на двор, и к ним быстрым шагом выбежала женщина. Она была чуть выше мамы Шпроты, волосы у нее были темные, уже с проседью, на ней были рейтузы и сапоги, которые мать Вильмы точно не сочла бы ухоженными.

– Вот наконец и вы! – воскликнула она. – Мы вас с обеда поджидаем. Остальные дети как раз ужинают, так что приветствующая делегация – это я. Не считая лошадей, а они в любом случае – самое главное, верно?

Она пожала каждому руку, всем девочкам, всем взрослым. Обняла маму Шпроты.

– Давно не виделись, – сказала она ей. – Которая из пяти твоя дочь?

Она оглядела девочек, и Шпрота подняла руку.

– Я, – сказала она. – Привет!

– Шарлотта, если я не ошибаюсь?

Шарлотта кивнула и указала на остальных:

– Тут все мои подруги. Мелани, Фрида, Вильма и Труда.

Мамина подруга кивнула:

– Меня зовут Мона. Тут меня все так называют. Бешеная Мона, тупая Мона, всякое бывает. Но всегда только Мона. Моей дочери Бесс примерно сколько вам. Она вам потом все покажет.

– Я тоже хотела бы все подробно осмотреть, – сказала мать Вильмы. – Прежде всего комнату, где будут жить девочки, а также кухню, ванные и столовую.

Вильма побледнела и закусила губу.

Мона только кивнула:

– Разумеется. Вы торопитесь? А то я предлагаю, чтобы сначала мы все вместе выпили кофе.

Шпрота посмотрела на мать. Спешила ли она куда-то?

Нет, никто не спешил. Даже Зануда. Хотя к его ботинкам уже прилип навоз.

Пока взрослые пили кофе в кабинете у Моны, ее дочь Бесс отправили показывать Курам их комнату.

– Вы этих гномиков видели? – прошептала Мелани, пока они ждали Бесс возле столовой. – Два стола сплошных пигалиц. Мы здесь точно самые старшие.

– Надеюсь, эта мелюзга не будет действовать нам на нервы, – проворчала Вильма, а сама с тревогой наблюдала за матерью, которая уже была в кабинете у Моны.

– Да пусть. Насчет понервировать кого мы сами хоть куда, – сказала Шпрота и осмотрелась в просторном холле. На деревянном полу лежали пестрые ковры, у стола стоял старый бордовый диван, а на столе громоздились номера журналов про лошадей. Стены были сплошь увешаны фотками и рисунками, которые, возможно, нарисовали ученики Моны. Там были изображены лошади – коричневые, белые, серые, черные, и почти на каждой картинке – солнце с широкой улыбкой и не менее улыбчивый человечек. На внушительных размеров вешалке висели куртки и дождевики. Внизу под ними стояли резиновые сапоги и ботинки, покрытые грязью.

Шпроте нравилось все, что она видела. Нравилось, хотя было совершенно непривычно. Маме об этом она, конечно, не скажет. Пусть спокойно отправляется на Балтийское море с нечистой совестью.

Дочь Моны, Бесс, была одного роста с Фридой, волосы у нее были темные, как у матери, но в остальном она не очень на нее походила.

– Вы что, заблудились? – спросила она, поднимаясь вместе с Курами по широкой деревянной лестнице со стертыми ступенями на второй этаж.

– Похоже на то! – ответила Мелани. – Скажи, а здесь поблизости есть еще что-нибудь, кроме этого двора?

Бесс оглянулась и насмешливо посмотрела на Мелани:

– До ближайшей деревни на машине десять минут. На лошади примерно час. Но нельзя сказать, что там офигенно. В Дагельсбюттеле можешь в кондитерской за столиком выпить кофе. Больше ничего захватывающего.

– Дагельсбюттель. Ага. – Мелани вздохнула и потащила сумку дальше вверх по скрипучим ступеням. – Звучит так, будто туда даже за смертью не посылают.

Бесс пожала плечами:

– А у вас в городе все более захватывающе?

– Захватывающе? Я бы не сказала, – вмешалась Шпрота. – Здесь намного круче.

Бесс улыбнулась, преодолевая последние ступени.

– Мы почти на месте, – сказала она. – Вы единственные, кто будет жить наверху, на третьем этаже. Малышам под самой крышей жутко становится. Во-первых, ветер свистит в трубах, во-вторых, иногда сони по крыше барабанят.

– Сони? – Труде сделалось неуютно. – Это что?

– Маленькие симпатичные зверьки, – сказа– ла Фрида. – Только дерево грызут, людей не трогают.

– Утешила, – пробормотала Труда и прислушалась, но, кроме ветра, гуляющего по крыше, ничего не услышала. Бесс повела их по узкому коридору, где по стенам висели фотки лошадей. Сверху донизу и слева направо. Три десятка точно. К деревянным рамам были приклеены маленькие таблички с именами. Фрида то и дело останавливалась, чтобы прочитать: Флейгур, Фафнир, Липурта…

– Очень странные имена, – сказала она.

– Исландские, – пояснила Бесс и толкнула рукой дверь: – Вот ваша комната. От малышей нереально далеко. Мы подумали, что вас это точно устроит.

– А остальные дети тут какого возраста? – спросила Шпрота, пробираясь со своей сумкой мимо Бесс.

– Восемь-девять лет, где-то так, – ответила Бесс. – Милые, но довольно громкие. Большинство здесь еще с пятницы, и, к счастью, случаев фатальной тоски по дому пока не было. Что еще вам надо знать? Ванная комната вон там, в конце коридора. Завтрак в половине девятого, обед в час. Мама очень терпимая – кроме тех случаев, когда мешают ее послеобеденному отдыху или когда в полночь ей приходится бегать по дому и орать на тех, кто до сих пор прыгает по кроватям. Тогда ей лучше под горячую руку не попадаться.

Комната, которую Мона отвела Диким Курам, была просторной, но Шпроте приходилось следить за тем, чтобы не удариться головой о балки под потолком. Здесь портретов лошадей не было. На стенах красовались обои с большими карминно-красными розами. На полу были расстелены тканые дорожки, а вдоль стен стояло пять кроватей.

– Можно будет их переставить? – спросила Вильма.

– Без проблем. – Бесс кивнула и поставила на пол вторую сумку Мелани, которую она ей помогала нести вверх по лестнице. – Надеюсь, эти обои у вас ночных кошмаров не вызовут. Зимой мы эту комнату собираемся перекрасить, но пока, – Бесс с сожалением пожала плечами, – она выглядит как выглядит.

– Тут классно, – воскликнула Фрида и упала на ближайшую кровать. У каждой кровати стояла тумбочка, а на ней лампа. Возле двери стоял большой деревянный шкаф, дверцы были обклеены картинками: лошади, кошки, собаки, общее фото футбольной команды. Кто-то даже нацарапал свое имя.

– Выездка у нас, как правило, после завтрака, – пояснила Бесс. – Если мама ведет уроки верховой езды, конные прогулки сопровождаю я. После обеда до трех тихий час, потом можно снова кататься верхом, если кто хочет. После того как лошади накормлены, все еще примерно час помогают в конюшне, на пастбище или по дому. Ужин в семь. В девять отбой, но мама считает, что вам можно до десяти. Только младшим ничего не говорите, а то тут же начнется буча.

Куры закивали. Фрида и Вильма уже начали распаковывать вещи. Мелани озабоченно переводила взгляд со своих чемодана и сумки на единственный шкаф.

– Ну тогда… – Бесс развернулась, но задержалась в дверях. – Краем уха слышала, что вы вроде как одна… банда?

– Вроде того. – Вильма раскинула руки. – Ты видишь перед собой знаменитых Диких Кур с их скандальной репутацией!

– Вильма! Умоляю! – Фрида застонала и спрятала лицо в подушках.

– Дикие Куры? – Бесс заулыбалась. – Звучит неслабо. И что вы делаете такого, я имею в виду – целой бандой?

– Ну как… – Труда пожала плечами и посмотрела на остальных. – Чай пьем, болтаем…

– Парней дразним, – добавила Вильма.

– Мама Шпроты говорила, что у тебя есть брат, – сказала Мелани.

Она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал как можно равнодушнее. Шпрота вздохнула. Кто бы сомневался. Такие вопросы только Мелани способна задавать…

Но Бесс вопрос странным не показался.

– Да, Майк, он на два года меня старше. В основном он абсолютно норм.

Шпрота ждала, когда Мелани задаст свой коронный вопрос про то, как брат Бесс выглядит, но, к счастью, она промолчала.

– Сколько у вас всего лошадей? – спросила Фрида. У нее на ночном столике уже лежал сценарий «Ромео и Джульетты» и стояло фото младшего братишки.

– Восемнадцать, – ответила Бесс и вышла в коридор. – Мне надо вниз, иначе мелкие начнут танцевать на столах.

Дикие Куры слушали, как удаляются ее шаги по скрипучим доскам.

– Уютно, да? – сказала Фрида и огляделась в своем новом царстве.

– Гораздо уютнее комнаты, в которой мы жили во время последней поездки с классом, – выразила свое мнение Труда.

– И никаких тебе Пигмеев в соседней комнате, – подтвердила Вильма, хотя прозвучало это с некоторой долей сожаления.

Они сдвинули кровати в один ряд, а тумбочки поставили у каждой в головах. Потом нашли розетку и включили кассетник, который прихватила с собой Мелани, а на окно поставили подсвечник, привезенный Фридой. Шпрота положила под подушку карманный фонарик и матерчатую курицу, с которой до сих пор ночью не расставалась. Мелани и Вильма делили место в шкафу, Труда пыталась поставить будильник на восемь, а Фрида открыла узкое слуховое окно, чтобы впустить свежий вечерний воздух, когда дверь снова распахнулась.

– Наконец-то… Я думала, мы никогда до вас не доберемся, – произнесла мама Вильмы. Сдвинув брови, она вошла в комнату, огляделась без особого восторга от увиденного и отошла в сторону, чтобы пропустить маму Шпроты. Последней появилась Мона. Зануды не было. «Наверняка уже в машине сидит, – подумала Шпрота, – и ждет не дождется, когда они с мамой отсюда улизнут».

– Ой, вижу, вы уже тут устроились с комфортом, – сказала Мона.

– Тут все как-то… довольно скромно, – констатировала мама Вильмы. Она подошла к подоконнику, отогнала в сторону Фриду и провела пальцем по оконной раме.

Вильма не знала, куда глаза девать. Лицо у нее сделалось пунцовым, она лихорадочно теребила край джемпера. Труда и Фрида подсели к ней, одна слева, другая справа. Вильма посмотрела на обеих с благодарностью.

– Вы платите пятьдесят марок в день, – сказала Мона, обращаясь к матери Вильмы. – Сюда входит еда, жилье и верховая езда. И стоит это так дешево только потому, что мы с матерью Шарлотты восемь лет сидели в одном классе рядом. Если бы такая цена стала основной, я бы разорилась.

Мона по-прежнему говорила с приветливым выражением, что сильно удивляло Шпроту. Вероятно, это качество люди приобретают, взрослея, – умение скрывать свои чувства, прятать их глубоко под личиной внешней приветливости. Наверняка это очень практично.

– Вильма? – Мама Вильмы изо всех сил делала вид, что ничего не слышала из того, что говорила ей Мона. – Для тебя приемлемы условия, в которых ты здесь проведешь неделю?

Вильма еще ближе придвинулась к Фриде.

– Это потрясающе, – сказала она тонким голоском. – Гораздо лучше, чем дома, мама.

Ее мама скривила губы в невеселой улыбке:

– Что ж, тогда мне волноваться нечего!

Она бросила последний презрительный взгляд на обои с красными розами и, пройдя мимо Моны и мамы Шпроты, направилась к двери.

– Тогда я хотела бы ознакомиться с ванными комнатами и кухней, – сказала она Моне.

– Без проблем. – Мона улыбнулась девочкам и последовала за ней. – Ты тоже хочешь еще что-нибудь посмотреть? – спросила она у мамы Шпроты.

Та помотала головой и улыбнулась в ответ:

– Нет, мы уже уезжаем. Иди.

– Осторожно, не ударьтесь головой! – услышали они голос Моны. Труда захихикала.

– Вам здесь нравится? – Мама Шпроты вопросительно смотрела на девочек. Шпрота молчала. «Пусть уедет с чувством вины, – думала она. – Да-да, не иначе». Но Мелани толкнула ее в бок:

– Давай же, скажи, что все классно.

– Пойдет, – пробурчала Шпрота.

– Ты еще спустишься? – спросила мама.

– Да-да, спустится, – сказала Мелани, сталкивая Шпроту с кровати. – Давай, иди.

– Спроси там, на кухне, не дадут ли нам чайник чаю! – крикнула ей вслед Фрида.

– Или глинтвейна, – добавила Мелани, поймав панический взгляд Вильмы.

– Мона милая, да? – спросила мама, когда Шпрота следом за ней спускалась по лестнице.

– М-м, – промычала Шпрота.

– Я дам тебе номер нашего пансионата, – сказала мама. – И буду звонить тебе. Каждый вечер. Окей?

– Зачем каждый вечер звонить? – проворчала Шпрота. – Я уже не ребенок.

Мама не ответила. Они молча прошли через холл в большую переднюю, мимо засушенных букетов и фотографий детей на лошадях. Мама зашла было в кабинет к Моне попрощаться, но та еще бродила где-то с матерью Вильмы. Мама Шпроты не сразу ее нашла. Шпрота ждала возле столовой, дверь была приоткрыта, и она наблюдала, как Бесс пыталась остановить девочку, которая кидалась макаро– нами.

– Мать Вильмы всегда такая? – спросила ее мама, когда наконец вернулась.

– Обычно она еще хуже, – ответила Шпрота и пошла за мамой на улицу. Была абсолютная тьма, еще никогда Шпрота не видела такую черную ночь. Светилось только мамино такси, и Зануда действительно сидел внутри.

– Ну наконец-то! – воскликнул он и распахнул дверцу машины.

Шпрота остановилась.

– Счастливо оставаться! – сказала мама и сжала ее в объятиях так, что Шпроте нечем стало дышать.

– И тебе счастливо, – пробурчала Шпрота, хотя она так не думала.

– Ты до сих пор дуешься, – тихо сказала мама. – В следующий раз поедем с тобой вдвоем, только мы, и все. Ладно?

Шпрота кивнула.

– А когда вы вернетесь, – забормотала она, – он поселится у нас?

– Ни за что.

– Может, мы здесь и заночуем? – крикнул Зануда из машины.

– Садись в машину, – сказала Шпрота и подтолкнула мать к дверце. – И прихвати ему прищепку для носа. Бедняга так храпит, что страшно становится.

Мама еще раз ее обняла, вытерла глаза и залезла в машину. Шпрота стояла среди темного двора и смотрела вслед машине, пока задние огни не исчезли во тьме.

Стало зябко, и она подняла воротник. Вечера становились все свежее. Где-то в темных верхушках деревьев кричала птица, было слышно, как на выгоне фыркают лошади. Под кроссовками заскрипел песок, когда она подошла к ограде и начала взбираться по решетке.

Где-то она прочитала, что лошади спят стоя, но каждый раз всего по несколько минут. Потом снова просыпаются. Одна из лошадей, у которой грива поблескивала в темноте, посмотрела на Шпроту. Некоторое время она стояла, смотрела на нее и не двигалась. Затем медленно стала подходить, как будто ей было трудно поднимать тяжелые копыта над сырой травой. Она фыркала и трясла гривой. Шерсть у нее была коричневая, а грива светлая, почти как луна, тонкий серп которой уже показался над ближним лесом. Шпрота протянула руку, и лошадь начала принюхиваться к ее пальцам. Шпрота осторожно почесала ей морду и погладила мягкие ноздри.

– Как тебя зовут? – прошептала она. Лошадь насторожила уши – даже на ушах у нее рос серый мех.

Внезапно Шпрота услышала шаги за спиной. Она испугалась так, что почти кубарем скатилась с решетки. Кто-то вышел из конюшни. Какой-то парень – наверняка сын Моны, Майк. Видимо, он услышал Шпроту, потому что навел луч фонарика прямо на нее. Смутившись, она вглядывалась в слепящий свет.

– Привет, – сказал он. – Ты одна из тех, кто сегодня приехал?

Шпрота кивнула и поспешно спрыгнула с решетки. Он был выше нее, совсем чуть-чуть.

– Вас пятеро, да? – спросил он.

– Да, – ответила она, не понимая, почему у нее вдруг быстрее забилось сердце. – Как… – Она махнула рукой за спину. – Как зовут ту лошадь?

Майк перегнулся через решетку и погладил гриву лошади.

– Эту? Кольфинна.

– Кольфинна. Тоже исландское имя? – спросила Шпрота. – Как все те, которые там на фотках? Эти имена звучат так… странно.

Майк засмеялся:

– Для исландских лошадок они звучат как раз как надо. А тебя как зовут?

– Шарлотта. – Зачем она это сказала? Она свое имя не любила.

– Твое имя тоже может кому-то показаться странным. – Майк ухмыльнулся, поискал в кармане куртки и дал Кольфинне кусочек хлеба. – Я ничего особенного не имел в виду. Как зовут твоих подруг?

– Мелани, Фрида, Вильма и Труда, – ответила Шпрота.

– Труда! – Майк рассмеялся. – Вот уж действительно странно, не находишь? Ладно, мне пора в дом. Вы спите там, под крышей? Если сони сегодня ночью начнут сводить вас с ума – просто постучите по стенам. Это, как правило, помогает.

Он побежал к дому. Шпрота смотрела ему вслед. «Он наверняка принял меня за полную идиотку, – подумала она. – Абсолютную, неизлечимую, беспробудную идиотку».

В дверях Майк столкнулся с Фридой. Они встали в проеме освещенной двери, и Фрида засмеялась. Потом Майк показал в направлении Шпроты. И Фрида прямо в темноте подошла к ней.

– Куда ты подевалась? – воскликнула Фрида. – Мы уже искали тебя везде: на кухне, в столовой, даже в бюро у Моны – всюду спрашивали.

– С чего это вдруг? – Шпрота была рада, что в темноте ее лицо никто не видит. Надо надеяться, Фрида ничего не заметит. Не заметит бьющееся сердце Шпроты, не заметит, что на душе у нее, черт побери, все так, как никогда в жизни не бывало. Бабочки в животе. Ватные коленки. – Я… я возле лошадей немножко постояла, – пробормотала она. – Что-то случилось?

– Нет! Нет, конечно. Но что-то все-таки с тобой не так!

Фрида с тревогой смотрела на нее. Никто не знал Шпроту лучше, чем Фрида. Никто. Даже мама.

– Ты из-за мамы? – спросила Фрида. – Что она с этим инструктором по вождению уехала, а не с тобой? Брось ты, шесть дней, всего ничего. И потом, у тебя есть мы. Здесь же круто, не находишь? – Фрида взяла Шпроту под ручку и потянула обратно к ограде, где по-прежнему стояла Кольфинна, возможно в ожидании следующего кусочка хлеба. – Как ее зовут, интересно? – Фрида погладила лошадку по густой гриве.

– Кольфинна, – сказала Шпрота.

– Откуда ты знаешь? – Фрида с удивлением на нее посмотрела. – Или сама только что придумала?

Шпрота покачала головой:

– Бред, такое имечко нарочно не придумаешь. Я подслушала его.

Кольфинна развернулась и побежала обратно на выгон. Шпрота обнаружила в темноте еще восемь лошадей.

– Подслушала, значит, ну ясно. – Фрида скрестила руки на груди, прислонилась к решетке и закрыла глаза. – М-м, какой потрясающий воздух, чувствуешь?

Шпрота кивнула – и по-прежнему ждала, когда уляжется буря у нее внутри.

– Пойдем, пора к нашим возвращаться, – сказала Фрида.

И они пошли – получив на кухне от поварихи большой чайник с чаем. Повариху звали Хедвиг – она была столь же толста, как и высока. Хедвиг дала им целую тарелку печенья – в качестве приветствия, по ее словам.

Все было просто волшебно. Гораздо прекраснее, чем Шпрота могла себе представить. Если бы только не эта сумятица в душе… Одно она знала довольно точно. Что возникла она не в связи с матерью.