За пивом Сталин отправил рослого Корня: малолеткам алкогольные напитки продавать запрещено, а здоровяк мог сойти за совершеннолетнего. Он отдал школьную фуражку Серому, накинул на голову брезентовый капюшон, и теперь его можно было принять за работягу с соседней фабрики. Громила деловито ввинтился в очередь, поближе к раздаточному окошку, с ходу непринужденно встрял в разговор, будто бы ненадолго отходил по нужде, а теперь вот вернулся, и вскоре принес четыре кружки с вяло пузырившимся пивом.

– Налетай, подешевело! Было рубль, стало два! – крикнул он, подходя к нам.

– Пейте пиво пенное – будет сила офигенная! – добавил Серый.

– Надо присесть где-нибудь, – буркнул Сталин.

– На трубах местечко есть, – сообщил я.

Пока ждали, я внимательно обозрел окрестности, опасаясь встретить здесь кого-то из друзей Тимофеича или соседей по общежитию, но, к счастью, не заметил ни одного знакомого лица, кроме колясочника по прозвищу Пехота, тот спал в сторонке, уронив седую голову на расхристанную грудь: шапку, шарф и варежки инвалид не носил даже в самые лютые морозы, объясняя это тем, что ему всегда жарко, так как тело уполовинено, а сердце работает на полную мощь.

Мне дали, как и просил, маленькую кружку, ее называют еще «женской». Я сделал большой глоток и зажмурился, придав лицу выражение блаженства и разочарования одновременно. Так всегда делал Тимофеич: хорошенько отхлебнув, он затем скептически оценивал напиток на просвет, осуждая сомнительную свежесть или явную водянистость. Только в редких случаях, отведав, отец расплывался в улыбке, показывая свои редкие, прокуренные, но ровные зубы:

– Что надо! Видно, начальству варили, да народу чуть-чуть по ошибке отлили.

С пивом я знаком, как говорится, с младых ногтей. Странное, кстати, выражение, ведь с возрастом ногти по своей сути не меняются. Ну, становятся толще, грубее, особенно на ногах, у некоторых стариков они напоминают слоистые полезные ископаемые. Вот если бы сначала у людей были вместо ногтей, скажем, цветочные лепестки, а потом уже они роговели или даже каменели, тогда понятно. Мне кажется, правильнее говорить: «с молочных зубов», потому что потом вырастают другие – коренные. Этим соображением я однажды, задержавшись после уроков, поделился с Ириной Анатольевной. Она в который раз с удивлением посмотрела на меня:

– Вообще-то, это библейское выражение. Встречается в русской житийной литературе. Но сравнение с зубами, в самом деле, точнее. Ты прав… И часто тебе в голову приходят такие мысли?

– Бывает… – вздохнул я.

…Когда у меня начали резаться взрослые зубы, расти им мешали молочные, особенно спереди, и Лида потащила меня в поликлинику. Я нехотя согласился, взяв с нее честное партийное слово, что клещами у меня ничего вырывать не будут. Когда мы пришли, плечистая, пахнущая табаком врачиха заглянула мне в рот, как дятел в дупло, и потянулась за никелированными щипцами, лежавшими на стеклянной полочке. На меня навалился предобморочный ужас, смешанный с окончательной обидой на взрослый мир, лгущий нам, детям, постоянно и бессовестно.

– Доктор! – взмолилась Лида. – А нельзя ли обойтись без этого… – Она кивнула на страшный инструмент.

– Это еще почему?

– Я дала ребенку честное слово, что клещей не будет… – прошептала маман. – Партийное…

– Ну если парти-ийное, тогда попробуем… Где, ты говоришь, у тебя коренные лезут?

– Там… – Я указал пальцем на молочные резцы. – Они уже шатаются.

– Этого не может быть! Я проверю, не возражаешь?

– Да, только осторожно!

– Разумеется. И в самом деле ходуном ходят!

Вдруг я почувствовал короткую, несмертельную боль в десне и гулкий хруст, отдавшийся в ушах.

– Ну вот, а ты боялся! Получай на память. – Врачиха вложила мне в ладонь два окровавленных костяных обломка, похожих на сухие кукурузные зернышки.

Дома я взял пустой спичечный коробок, выстлал внутри розовой промокашкой, спрятал в него молочные зубы, а на этикетке написал день, месяц и год утраты. Странные чувства владели мной: с безотчетного младенчества эти два резца были моей неотъемлемой частью, я ими грыз, кусал, улыбался, напоминая жизнерадостного мультяшного зайца. И вот теперь они, как мертвые близнецы, лежат в гробике и уже никогда не станут снова частью меня.

«Интересно, – думал я, – оставляют ли на память пациентам ампутированные конечности? Палец – возможно. А вот руку или ногу вряд ли. Они не влезут даже с самую просторную морозилку холодильника «ЗИЛ». Сдавать на ответственное хранение в Хладокомбинат? А если, допустим, война? Тогда придется строить новый огромный корпус, и к нему со временем выстроится бесконечная очередь людей, пришедших повидать свои утраченные конечности… Лида ворчит, что с покупкой «Бирюсы» мы стали платить за электроэнергию в два раза больше. А тут целый корпус! Нет, наше экономное государство на это никогда не пойдет».

Коробок с молочными зубами я спрятал в выдвижном ящике. И вот однажды, когда вновь нахлынули воспоминания об утраченном детстве, мне захотелось взглянуть на реликвии, но их на месте не оказалось. В том, что виноват мой младший брат-вредитель, сомнений не было.

– Брал коробок? – спросил я, дождавшись, когда Сашка после пятидневки появится дома.

– Какой коробок? – Он распахнул свои лживо-невинные глаза.

– Спичечный, – объяснил я голосом ласкового людоеда. – Где он?

– На кухне.

– Не придуривайся! Я про тот, который лежал в ящике.

– В каком ящике?

– Письменного стола.

– Отстань! Не знаю…

– В капкан захотел?

– Не-е-ет!

Эта игра придумана мной специально для братца. Правила простые: я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу, кладя щиколотку на колено так, чтобы осталось пространство, куда помещается детская голова. Это и есть «капкан», но он «сломан», в чем легко можно убедиться. Вредитель сначала не верит, вставляет в просвет сперва одну руку, но быстро отдергивает, потом другую, уже не так робко, постепенно смелеет, поверив в неисправность западни, и наконец после мучительных колебаний всовывает туда свою дурацкую голову, капкан тут же срабатывает, ноги смыкаются, сдавив простодушному балбесу шею. Дальше: жалобные вопли, обвинения в вероломстве, обещания никогда больше не брать мои карандаши, ластики, перочистку, клятвы не кормить самостоятельно рыбок в аквариуме… Но вот что интересно: наперед зная неизбежный финал, Сашка всякий раз соглашается поиграть в «сломанный капкан». Зачем? Науке неизвестно. Впрочем, иногда этот удушающий прием я использую, чтобы выдавить из гада чистосердечное признание. Но обычно хватает угрозы.

– В капкан захотел? Где коробок?

– Жук залетел.

– Какой жук?

– Пожарник.

– И что?

– Я поймал. Надо было его куда-нибудь посадить…

– И ты полез в мой стол?

– Полез, – сокрушенно кивнул братец, понимая, что свинцовая туча возмездия собирается над его глупой головой.

– Потом?

– Отнес в детский сад.

– Понятно. И?

– Сменял.

– На что?

– На фантики.

– Зачем?

– Красивые. Один «Каракумы». Второй «Мишка на Севере». Третий «Красная Шапочка».

– А зубы?

– Чьи?

– Мои.

– Где?

– Внутри.

– Выбросил.

– Эх ты, урод в жопе ноги! Теперь пеняй на себя!

– Пеняю… – вздохнул брат.

– Выбирай!

– Горяченькие, – после колебаний пробормотал вредитель.

– Сколько?

– Три.

– Пять.

– Четыре без оттяжки.

– Четыре. Но последняя с оттяжкой…

– Ладно, – вздохнув, согласился он, приспустил трусы и скрючился в низком старте.

А я привычным движением, отточенным в пионерском лагере «Дружба», снял с ноги кеду и шлепнул по виноватой заднице: три раза вполсилы, зато в четвертый, размахнувшись, хлестанул так, что на белой, незагорелой коже отпечатался рубчатый след резиновой подошвы.

– Ой!

– Что надо сказать?

– Спасибо…

…Так вот, пиво я пью с молочных зубов. Когда собирались гости и вдруг выяснялось, что позабыли купить лимонад детям, а это непростительно, мне наливали в рюмку жигулевское, клали туда ложечку сахара, размешивали – напиток вспухал, пенился через край, напоминая по цвету гоголь-моголь. Я радостно со всеми чокался, отхлебывал и, подражая старшим, морщился.

– А как ты думал? Привыкай, племянничек, к горькой мужской доле! – шутил Башашкин.

– Ах, прекратите приучать ребенка к алкоголю! – возмущалась маман.

– Лид, чуток можно, – увещевала бабушка Аня. – У нас в деревне квасок был покрепче.

…Итак, разобрав кружки, мы во главе со Сталиным двинулись к трубам, они за много лет обросли кустами, и кто там сидит, с дороги не разглядеть. Не дай бог проедет на драндулете Антонов – не миновать профилактической беседы, а то и привода. Но и среди тех, кто утолял жажду, часто попадались бдительные граждане, следившие за тем, чтобы несовершеннолетние не злоупотребляли. А уж если в очереди затесался кто-то с полномочиями, только держись! О влиятельности человека можно судить по величине и пухлости его портфеля. Вообще, желание выпить холодненького пивка уравнивает всех. Однажды Тимофеич встретил тут председателя профкома своего завода. Они пообщались, как давние товарищи, поговорили о спорте, рыбалке, небывалом изобилии опят той осенью, а когда достоялись, даже на радостях чокнулись кружками, и начальник благосклонно разрешил «подъершить» ему пиво.

Когда мы шли домой, Тимофеич пробормотал:

– Вот сукин сын! А чтобы путевку в санаторий выклянчить, надо к нему за месяц на прием записываться!

– Ну и попросил бы сейчас! – удивился я. – Он же добрый.

– В очереди за пивом? Ну ты сказал, сынок! Так не положено… А если бы мы с ним в бане встретились голыми? Что ж, по такому случаю мне у него квартиру отдельную требовать?

Однажды возле ларька остановилась черная «Волга», из окна высунулся усатый командир со звездами на золотых погонах и зычно крикнул:

– Как пиво, бойцы?

– Свежее, – оглянувшись на него, ответили мужики.

– Будьте ласковы, пустите без очереди! На рекогносцировку опаздываю.

– Какие вопросы, товарищ генерал! Красная армия всех сильней!

Из машины выскочил солдатик в черных байковых погонах, расплатился, взял кружку, почтительно поднес начальству и, облизывая губы, с завистью наблюдал, как тот, окунув усы в пену, единым духом опустошил емкость.

– Спасибо, гвардейцы! – гаркнул командир и уехал, обдав нас сизым выхлопом.

– Смотри-ка, – молвил Пошехонов, задумчиво глядя вслед «Волге». – Генерал, а туда же…

– Что ж, он не человек, что ли? – пожал плечами Тимофеич. – Или ты думал, начальству на квартиру пивопровод с Бадаевского завода прокладывают?

– Нет, конечно, дорого, нерентабельно выйдет, да и народ может не понять, а вот Хрущу на дачу точно проложили…

– Не исключено, – кивнул отец. – За то и сняли кукурузника.

…Мы бочком, пряча кружки, прошли за штабеля чугунных труб. Там было довольно светло, вверху на проводах висела лампа под жестяным колпаком, напоминающим шляпу Незнайки. Мы расселись на маленьких ящиках, они стояли, как табуреты, вокруг стола – фанерного короба, застеленного газетой «Труд». С фотографии белозубо улыбался чумазый бурильщик, добывший первую нефть.

– Ну, что – пивка для рывка, ёпт! – засмеялся Сталин.

– За нас с вами и за хрен с ними! – подхватил весельчак Серый.

От жигулевского по телу растеклась мягкая расслабуха, на сердце повеселело, вечерний мир обрел добрую загадочность, а в душе шевельнулось предчувствие чего-то замечательного. От сладкой благодарности пацанам, отомстившим Батону за мои унижения, у меня даже слезы навернулись. Не важно, что они хулиганы, зато люди хорошие, так бывает: Григорий Котовский вообще был бандитом с большой дороги, а теперь в учебниках его портрет красуется. Ребята тем временем обсуждали, что делать дальше. Серый рвался вывернуть карманы еще кому-нибудь. Корень звал проведать на Чешихе какую-то Аньку, у нее, мол, бешенство матки, и она никому не отказывает.

– Пойдешь? – криво усмехнувшись, спросил он меня.

– Не-а… – струхнул я.

– Правильно! Знаешь, какие у нее мандавошки? В кулак не помещаются.

Но тут в наш закуток заглянули три приблатненных мужика, у одного все руки в наколках, он нервно тасовал дрожащими пальцами засаленную колоду.

– А ну брысь отсюдава, шантрапа! – рыкнул псих.

– Погоди, Жор, – остановил его другой, всматриваясь в Сталина. – Санёк, ты, что ли?

– Ну, я…

– Подрос! Как братан?

– Чалится.

– Сколько же ему еще осталось?

– Лучше не считать.

– И то верно.

– Вы, пацаны, того, уступите место старшим… Надо!

– И побыстрей! – добавил татуированный, неуловимым движением доставая из уха карту, а на ней вместо обычных игральных картинок мелькнула голая женщина.

– Пошли! – приказал нам Сталин. – Без базара.

– То-то!

Когда отдавали пустые кружки тете Лене, следившей за тем, чтобы никто не унес домой казенную тару, она погрозила нам кривым пальцем, бормоча что-то про малолеток, которым еще титьку сосать, а не жигулевское лакать. Местность вокруг ларька как-то вдруг опустела, в окошечке появилась картонка с надписью «Пива нет».

– Успели. Повезло! – заметил Корень.

– А чем догонять будем? – насупился Сталин.

– Надо было у картежников призанять. Они бы тебе дали…

– Ага, и еще добавили бы, ёпт…

Мы вышли на пустынную Бакунинскую. Машин было мало, пешеходов тоже. Вдали зеленел кошачий глаз свободного такси. Днем будешь час стоять с поднятой рукой, как Ленин, – не дождешься. Порожний 22-й троллейбус только что отвалил от остановки и вразвалочку пополз к Электрозаводскому мосту, искря штангами по проводам. И тут мы буквально нос к носу столкнулись с Коровиным, возвращавшимся домой. Увидев нас, он попятился, бросился бежать, нырнул в подворотню, но Серый, оказавшийся спринтером, нагнал и подсек. Жестокий приемчик: одна нога цепляется за другую, и падение со всего маху неизбежно. Коровин покатился кубарем, и когда мы подоспели, бить его уже не стоило: он так приложился мордой об асфальт, что лоб сразу набух кровью. Но я все-таки, не дожидаясь приказа Сталина, с наслаждением пнул грабителя ногой в бок, да так, что мой враг утробно ахнул и захныкал.

– Смотри-ка, понравилось! – хихикнул Серый и поощрительно хлопнул меня по плечу.

– Вставай, чмо болотное! Ты все теперь понял? – сурово спросил Сталин.

– Понял, понял, – закивал тот, поднимаясь и отряхиваясь. – Не бейте!

– Деньги верни!

Коровин без возражений выгреб из карманов всю мелочь и протянул нам в дрожащей горсти.

– Больше нет… Правда… Честное слово… Гадом буду.

– Почему будешь? Гад ты и есть. Два раза, говоришь, бьешь? – и мой друг внезапным коротким ударом снова сбил его с ног.

– За что-о-о! – раззявился тот, роняя кровавые слюни.

– Второй раз по крышке гроба. Да? Еще раз Юрана тронешь – урою! Понял?

– Понял, понял, – заскулил Коровин, встал, мстительно глянул на меня и похромал восвояси.

– Крути педали, пока не дали! – крикнул ему вдогонку Серый.

У меня от этой дружеской заботы снова повлажнели, защипав, глаза, а грудь буквально расперло благодарностью. Пацаны тем временем пересчитали добытые деньги и в раздумье закурили. Я отказался от сигареты, соврав, будто у меня после гриппа еще ларингит не прошел.

– Слова ты какие умные знаешь! – ухмыльнулся Корень.

– Эх, …ть! – выругался Сталин, встряхнув на ладони мелочь. – Еще рублишко – и как раз на «Солнцедар» хватит…

– Рубль? У меня есть рубль! – воскликнул я, изнемогая от дружеского счастья.

– Где? Давай! Быстро! Чего же ты молчал? – встрепенулась троица.

– Дома…

– А-а-а… – разочаровались они.

– Я быстро, я сейчас!

– В восемь магазин закрывается.

– Успею!

– Ну смотри, за язык тебя никто не тянул.

– Одна нога здесь, другая там! – скомандовал Серый.

– Я сейчас… Не уходите!

– Тару прихвати! – крикнул вдогонку Сталин.

Ветер засвистал в ушах, я стремглав пересек на красный свет Бакунинскую улицу и помчался во весь дух по Балакиревскому переулку. Зазевавшаяся кошка, величаво вышедшая на вечернюю прогулку, едва успела выскочить из-под моих ног. Пробегая мимо темной школы, я с благодушным злорадством подумал, что никто, ни одна живая душа завтра, когда я приду на занятия, не догадается, как и с кем я провел сегодняшний вечер. Я теперь, как советский разведчик, умело прикидывающийся немецким офицером:

– Вы болван, Штюбинг!

Меня переполняло чувство бесшабашного торжества. Я отомстил! Отомстил! Костяшки кулака еще помнили тугой живот Батона, а нога – дышащие ребра Коровина. Я победил!