Мы шли бить моего врага. Осенний ветер холодил лицо, горький запах тлеющей листвы тревожил ноздри, угрюмо брехали бездомные собаки, они лают иначе, чем домашние, а иногда еще и воют, видимо, от бескормицы превращаясь в волков – своих предков. Бездомные люди тоже, наверное, с голода могут снова стать неандертальцами…

– Давненько не чесал кулаки, ёпт! – на ходу бросил Сталин.

– Г-г-э-э! – подхалимским дуэтом поддержали Корень и Серый.

Я человек не мстительный, но обиду помню. Не так уж сильно меня отделали Батон с Коровой, по сравнению с тем, как досталось бедняге Плешанову, сущие пустяки. Но в душе занозой засело унизительное чувство рабского страха, пронизывающего все тело, лишающего воли, превращающего тебя в ничтожное существо, на которое Шура Казакова даже смотреть бы не стала. Ирма, кстати, тоже…

Я вспомнил, как Петька покорно принимал в школьном саду наглые тычки Сталина, и вдруг почувствовал себя беспощадным мстителем, спешащим на правое дело. Эх, Кузя, Кузя… Добро бил бы тебя Чебатура, перворазрядник с бицепсами, как дыни. Нет, лупцевал тебя дохляк, которого можно соплей перешибить. Вот они, мрачные чудеса жизни! И я прибавил шагу, не подозревая, что стремлюсь навстречу страшной беде…

…На следующий день после мордобития Кузя в школу не пришел, но мы встретились с ним на тренировке. Пока бегали и разминались, я спросил:

– Ты чего прогулял? Ананий про тебя спрашивал.

– Лютует?

– Угу.

– Не надо хрен знает на ком жениться. Проспал я… – буркнул он, отворачивая от меня лицо с лиловыми фингалами под глазами. – Еще вопросы есть?

– Есть. Почему ты его не отоварил?

– Не твое дело.

– Кишка тонка?

– При чем тут кишка? Ты хоть знаешь, кто у него брат?

– Так он вроде сидит.

– А толку? Скажет, и здесь любого прирежут.

– Как это?

– Очень просто: финкой под ребра, и концов не найдешь.

– За что?

– Просто так… Не мешай! Хочешь языком трепать, иди к Тачанкину! – И он сердито кивнул на трибуну, где сидел и курил Григорий Маркович в своей знаменитой тюбетейке.

Заметив меня, Рудерман призывно похлопал ладонью по лавке рядом с собой.

– Хочешь, помирю вас? – предложил я.

– А ты что, с ним задружился уже? – с обидой поинтересовался Петька.

– Нет… Немного… Он у меня списывает.

– Это ничего не значит. Держись от него подальше – целее будешь!

– Как это – подальше, если мы сидим за одной партой?

– Не знаю. Я предупредил. Вали! Мне надо тренироваться…

Через полгода после нашего появления в секции Кузя начал делать такие успехи, что студенты-разрядники приходили посмотреть, как, раскрутившись в секторе, огороженном с трех сторон высокой сеткой, он зафигачивает диск на отметки, удивительные для новичка. Тачанкин потирал руки, мол, вот он, наш будущий призер, рекордсмен и чемпион, по нему просто плачет высшая ступень почета!

– Эх, – вздыхал тренер, – будь ты, парень, постарше и приди ко мне пораньше, мы бы с тобой в Мехико полетели, на Олимпиаду! А там водка из кактусов, текилой называется. Перед употреблением рекомендуется посолить и закусить лимончиком.

– Как коньяк? – со знанием дела уточнил я.

– Откуда такие познания, отрок? – удивился Григорий Маркович. – Не рановато ли?

Рыжий Нетто, директор вагона-ресторана, иногда по-соседски заходил в комнату Батуриных, держа в одной руке бутылку с пятью звездочками, а в другой – блюдце с тонко порезанным лимоном, и заявлял:

– Кто в обед не пьет коньяк, тот скотина и дурак!

– Кто с утра пивка не пьет, тот свинья и идиот! – подхватывал дядя Юра.

На этикетке принесенной бутылки всегда имелся прямоугольный синий штамп с плохо пропечатавшимися буквами. Алька из каждого рейса привозил домой бутерброды с икрой, семгой, окороком, копченой колбасой, сыром, подсохшим и слегка изогнувшимся. Угощал он соседей чуть подкисшим салатом оливье и лиловым, слежавшимся винегретом, вареными яйцами, располовиненными и политыми заветрившимся майонезом. Само собой – откупоренные бутылки вина, водки, даже коньяка…

– Посадят тебя, Алька! – предупреждала тетя Валя, уминая бутерброд с языком и запивая выдохшимся шампанским.

– Эх, Валентина Ильинична, в нашем деле главное – не наглеть. Недолив должен быть на грани математической погрешности. Ой, рука дрогнула. Тогда все будет тип-топ. А это… – он сверкнул золотым перстнем, указывая на яства, – отходы производства. Я же не виноват, что народ зажрался, закажет полменю и нос воротит – аппетит плохой…

– А мы в эвакуации из картофельных очисток и лебеды запеканку делали, – вздыхала Батурина, примериваясь к большому ломтю чуть позеленевшей буженины. – Очень вкусно!

– Ешь, мыслитель! – Нетто совал мне сардельку, сморщенную, как личико лилипута.

– Не хочу-у…

– Зря, мозг надо питать, а мышцы без усиленного кормления не накачаешь. Знаешь, как нашу сборную кормят? На убой! Покажи мускулатуру!

– Вот! – Я напрягал бицепс.

– Манная каша! – брезгливо констатировал директор вагона-ресторана.

И был прав: пока Кузя уверенно пёр к пьедесталу, мои спортивные дела шли неважнецки. Могучие разрядники за глаза звали меня «чудо в перьях». Обидно, конечно, но справедливо… Стараясь не отстать от друга, я по личной инициативе решил освоить толкание ядра с разворота и сразу же уронил его себе на ступню, сначала долго прыгал на одной ноге, рыча от боли, а потом неделю прихрамывал. Медсестра Галина Борисовна удивлялась, что обошлось без перелома. Тачанкин, отругав за самодеятельность, велел мне сосредоточиться на метании копья: оно не такое тяжелое – алюминий. Секрет в том, что главное усилие должно идти не от руки, а от плеча и грудной клетки, тогда дальность полета обеспечена. В теории я все понял, но когда попробовал на практике, копье почему-то усвистало вверх, ударилось о провода, натянутые над стадионом, и, как спичка, переломилось посередке и повисло на обмотке. Так оно и болталось с неделю, пока не приехал электрик. Он страшно ругался, мол, чудом не произошло чудовищное замыкание, а оно могло обесточить полрайона.

– Вот, значит, ты как? – прищурился, глядя на меня, Григорий Маркович. – А ты знаешь, что стоимость испорченного спортинвентаря у тренера из зарплаты вычитают?

– Я не виноват. Так получилось. А копье, наверное, ударилось о провод… тем местом, где у него критическая точка.

– Что-о?! А про критическую точку ты откуда знаешь, умник?

– В кино видел… – сознался я: в одном американском фильме гангстеры пытаются кувалдой разбить бронированное стекло и добраться до бриллиантов, но у них ничего не выходит, тщательно подготовленный налет на грани провала. Главарь нервно закуривает сигарету, в ярости швыряет зажигалку, случайно попадает в критическую точку, и неодолимая преграда рассыпается на тысячу осколков…

– Ишь ты! Ладно, мыслитель, теперь работаешь только с диском – его хрен сломаешь! – приказал после раздумий тренер.

Это он точно заметил: круглая, плоская деревяшка (скорее всего – дуб) окантована металлом. Штука неубиваемая! И пока я метал по старинке, как дискобол из учебника по истории Древнего мира, все шло нормально, если не считать скромных результатов. Но потом я, опять же самостоятельно, решил освоить бросок с разворота, беря пример с Кузи, у него это получалось легко и непринужденно: взяв диск и встав спиной к размеченному полю, Петька раскручивался вокруг своей оси, ускоряя обороты, и наконец выбрасывал вперед правую руку, буквально выстреливая снарядом. Когда я попытался сделать то же самое, железный обод сорвался с моих пальцев, ударился о сетку, спружинил и вынесся со свистом на гаревую дорожку, а по ней как раз возвращался от финиша, понурив голову, спринтер, недовольный результатом забега. Увидев, что диск летит прямо в него, я крикнул: «Ложись!» Он упал на руки, и вовремя: смерть просвистела над его головой, задев вихры, а то бы звездец котенку.

– Ты опасен! – нервно куря, констатировал Тачанкин. – А тебе известно, что за увечье, полученное кем-то на тренировке, меня могут посадить?

– Нет.

– Теперь будешь знать.

– Можно вопрос?

– Валяй!

– А зачем метать диск с разворота? Лучше по-простому, как в Древней Греции.

– С разворота дальше выходит. А каждый хочет показать результат, вырваться вперед, заработать медаль…

– Но ведь если все будут метать, как раньше, и в этом случае победит сильнейший.

– Не понял… Ты о чем?

– Ну, смотрите, если в биатлоне будут стрелять не из ружья, а из лука или арбалета, все равно ведь победит самый меткий. Так?

– Так. Но ружье удобнее и дальше бьет.

– И что? Можно мишень поближе поставить. Меткость тут при чем?

– Ах вот оно в чем дело! Ты против прогресса?

– Нет, но лучше воевать с помощью копий, мечей и луков, чем с помощью атомной бомбы. Меньше жертв и разрушений, а побеждает опять-таки сильнейший.

– Интересный ты парень, Полуяков! Как папу-то зовут?

– Михаил Тимофеевич.

– Занятно. А маму?

– Лидия Ильинична.

– Странно. А мамину маму?

– Марья Гурьевна.

– Ничего не понимаю. Ладно, тренируйся, но к снарядам близко не подходи! Бег с препятствиями – это все, что могу тебе предложить.

– Отлично!

Когда я в одном забеге сшиб пять барьеров из шести и вернулся из медпункта с коленками зелеными, как у кузнечика, Тачанкин задумчиво выругался и повелел:

– Только общая физическая подготовка. Подкачайся: шея у тебя – как у быка хвост. И чтобы постоянно у меня на глазах. Понял?!

Сказано – сделано. На следующей тренировке, пробежав положенное число кругов по гаревой дорожке, поприседав, сделав упражнения на гибкость и на пресс, поковыляв вприсядку изнурительным гусиным шагом, я отправился в крытый зал. Стояла хорошая погода, и там было пусто. Из углов, как из подмышек, разило прогорклым потом многих поколений легкоатлетов. На облезших перекладинах шведской стенки висела чья-то забытая майка. Пол покрывали маты, похожие на черные кожаные матрасы. Я поднял рыжий баскетбольный мяч, обвел, стуча об пол, сам себя, прицелился, бросил в корзину, разумеется, промазал и оглянулся: никто не видел. Поработав с гантелями, я вразвалочку направился к штанге, она покоилась на двух железных стойках.

В начале каждого КВН на телеэкране под веселую песенку смешной мультяшный студент выжимает, как тяжелоатлет, толстые книги, нанизанные с двух сторон на больший карандаш. Но у нас в секции на гриф надевают и закрепляют замками не книги, а железные «блины» – по двадцать, десять и пять килограммов… Тэк-с, что мы имеем? Двадцатка, десятка и пятерка плюс гриф и замки – а это еще десять кило с гаком. Выходит – сорок пять с лишком. Многовато, не стоит рисковать, я благоразумно снял пятикилограммовые диски. Теперь нормалёк: в самый раз. Я улегся на специальный топчан, стоявший под снарядом, уперся лопатками, поерзал ладонями по мелкой насечке, сделанной на металле, чтобы руки не скользили во время жима, вздохнул, напружился, поднял штангу из стальных рогаток и сразу ощутил неимоверную тяжесть. И лишь тогда с отчетливым ужасом понял, что с самого начала забыл умножить вес «блинов» на два. А это с грифом и замками – страшно подумать! Ну, не идиот ли! Понимая, что через несколько мгновений просто уроню жуткий вес и расплющу себе грудь, я стал из последних сил сопротивляться, чтобы тяжесть по возможности легла, а не обрушилась на меня. Отчасти это удалось, но все равно неимоверный груз навалился на грудную клетку, вжимая меня в топчан. Не успев обрадоваться, я понял, что погиб: гриф все сильнее давил на меня, дышалось с трудом, а мускулы слабели, едва сдерживая нарастающую тяжесть. Вывернуться из-под штанги или сбросить ее с себя я не мог, сил не хватало. На ум пришел несчастный Портос, что погиб, заваленный глыбами после взрыва пещеры. Я захрипел, пытаясь добыть воздух из сплющенных легких, но ничего не получилось: лампу под потолком начал заволакивать серый туман, сердце стучало в висках, как пишущая машинка в школьной приемной. От нелепой мысли, что меня вот сейчас не станет, я запищал, словно раненая мышь.

«Так вот она какая, смерть!» – мелькнуло в исчезающем сознании.

И тут я услышал над собой отборную матерщину, с груди словно упал огромный камень, поток живительного воздуха ворвался в угасающий организм. Надо мной стоял могучий Чебатура и держал штангу на весу одной рукой. Его огромный бицепс, оплетенный набухшими венами, невероятно вздулся.

– Ты жив? Встать можешь?

Я попробовал и тут же без сил опустился на топчан, голова кружилась, а в глазах прыгали синие белки.

– Лежи уж, чудо в перьях!

Вскоре прибежала медсестра Галина Борисовна, потом примчался в облаке табачного дыма испуганный Тачанкин:

– Да что же это за наказание такое!

Меня ощупывали, теребили, спрашивали, где больно, и, убедившись, что я все-таки буду жить, потащили на рентген. Идти я мог, хотя грудь болела, а дышать было еще трудновато. В ближайшей поликлинике, через дорогу, на первом этаже пахло бабушкиными сердечными каплями, а люди стояли в регистратуру с такими лицами, точно вместо чая хлебнули каустика. Галина Борисовна вела меня за руку по коридору, бросая направо и налево волшебную фразу:

– Спортивная травма. Не исключен перелом мечевидного отростка!

С этим паролем нас без очереди пропустили в рентгеновский кабинет, открыв толстенную железную дверь. Врачиха, выслушав взволнованную скороговорку нашей медсестры, покачала головой, приказала снять майку, ощупала мои ребра и поставила меня к щиту с разметкой, потом уперла в грудь аппарат, который движется по штанге вверх и вниз, как перископ на подводной лодке «Пионер» в фильме «Тайна двух океанов». Еще она велела вдавить подбородок в специальную выемку, руки положить на бедра, а плечи прижать к агрегату. Потом ушла в соседнюю комнату с окошечком и крикнула оттуда:

– Вздохнуть! И не дышать, не дышать…

Аппарат застрекотал и защелкал.

– Можно одеваться! Ждите в коридоре.

Через полчаса врачиха вынесла, держа на деревянных бельевых прищепках, влажный еще снимок, белевший мутными полосками моих несчастных костей. Кстати, каким-то непонятным образом на таких снимках, обрезав их по кругу, записывают зарубежных певцов, и называется это «музыка на ребрах», можно поставить такую «пластинку» на проигрыватель и слушать, скажем, Битлов или блатные песенки:

Галина Борисовна с докторшей подошли к окну и стали на просвет внимательно разглядывать фотографию моего пострадавшего скелета, обмениваясь непонятными словами: медработники специально говорят по-латыни, чтобы заранее не пугать диагнозом мнительных пациентов. Например, от Санятки до последнего скрывали, что у него рак, хотя он весь уже высох и пожелтел, как канифоль.

– Иди погуляй! – махнула мне рукой медсестра.

Я вышел в больничный двор и сел на лавочку, размышляя о том, что современный человек имеет множество преимуществ перед своими предками, например, может еще при жизни увидеть свои кости и даже череп, о чем не могли даже мечтать, скажем, в 19 веке. По соседству две дамы средних лет курили, шумно рассуждая о природе головной боли.

– Когда у меня мигрень, – говорила одна, округляя губы и выпуская струйку дыма себе в декольте, – я становлюсь мегерой.

– А я фурией, – добавила вторая, затягиваясь.

– Это все от нервов.

– И от гормонов.

По неизвестным науке причинам у меня с детства при виде курящих женщин происходит непроизвольное отвердение той части тела, которая принципиально отличает мальчика от девочки. Я даже хотел об этом написать в журнал «Здоровье», но постеснялся. Так же случилось и на сей раз, я закрыл глаза, чтобы успокоиться, но вскоре услышал над собой голос Галины Борисовны:

– Юра, поздравляю! Перелома нет. Трещин, как ни странно, тоже не нашли. Госпитализация не нужна. Но две недели никаких физических нагрузок. Справку взяла, отдашь в школе. Вставай, чудо в перьях, пошли!

Я вскочил, совершенно забыв, что одет в обтягивающие треники.

– Жить будешь! – сказала она, отводя глаза и краснея.

Когда через полмесяца я появился на стадионе имени братьев Знаменских, Тачанкин, осведомившись о моем здоровье, сказал:

– Из-за тебя, охломона, я чуть не поседел! Дальше жить будем так: размялся и ко мне на трибуну. К снарядам на пушечный выстрел не подходить! Понял?

– Понял.

– А может, тебе настольным теннисом заняться? У меня друг как раз группу набирает. Шариком ты точно не убьешься.

– Нет. Я с Кузей.

– С Кузей так с Кузей. От меня ни на шаг, Жаботинский хренов!

Петька тем временем сдал на первый юношеский. И его летом отправили на сборы в Крым, в Алушту. В сентябре, вернувшись, он рассказал мне, что взасос ночью на берегу моря целовался там с одной метательницей копья и даже трогал под майкой ее грудь, твердую, как неспелая хурма. Могло дойти до большего, но она порвала связку и уехала к себе в Омск, оставила адрес, пообещав прислать фотку. Вдохновленный крымскими подвигами, Кузя на внутренних соревнованиях так толкнул ядро, что Рудерман его расцеловал. А я теперь после разминки сидел рядом с тренером на трибуне, и мы беседовали на разные интересные темы.

– Как ты думаешь, найдут они динозавра? – однажды спросил Григорий Маркович, наблюдая, как могучий Чебатура, раскрутив за сетчатым забором молот, посылает снаряд вдаль.

– Неплохо! Но корпусом не дорабатываешь, черт здоровый!

Речь шла о новой передаче в «Мире животных», ее вел лысый носатый мужик со странной фамилией Згуриди. Собравшись на майские праздники у бабушки Мани, заспорили за столом, кто он по национальности – грузин или еврей, и уже склонялись к тому, что, конечно, еврей, так как работает на телевидении. Но тут осведомленный Башашкин сообщил, что ведущий – грек. Все очень удивились, а Тимофеич остался при своем мнении: греческий еврей. Так вот, в передаче раз в неделю с продолжением крутили фильм о поисках в дебрях Амазонки доисторического водоплавающего ящера. Дело пока ограничивалось рассказами испуганных индейцев, видевших монстра, фотографиями следов на песке и кучами навоза, мало чем отличающегося от коровьих лепешек. За поисками живого динозавра, затаив дыхание, следил весь Советский Союз.

– Думаешь, найдут? – повторил Тачанкин, глядя, как Кузя толкает ядро.

– Нет, не найдут, – уверенно ответил я.

– Почему?

– Фильм снимали в прошлом году, так Згуриди сказал. Если бы зверя уже нашли, то в газетах давно бы напечатали снимок. Сенсация! Вон, зимой лось забрел в Сокольники, и сразу в «Вечерке» тиснули фотографию.

– Логично. Головастый ты парень! Как, говоришь, бабушкина фамилия?

– Чивикова.

– Просто удивительно! Ай, Кузин, ай, богатырь! Молодец!

Кто ж знал, что вскоре богатырь Кузя будет стоять в школьном саду и безропотно сносить подскульники от дохляка Сталина. Как однажды сказал Башашкин, выпивая коньяк с рыжим Нетто:

– Жизнь, Алик, – это тебе не голая женщина. Жизнь может удивить!