…Утром меня разбудил страшный крик Сандро:

– Убью, как собаку! На колени, щенок!

Сначала я подумал, что, приехав из больницы по вызову жены, Суликошвили-старший обнаружил в своем доме прилипалу Диккенса. Тот вчера весь банкет назойливо ухаживал за Нинон, подливал вино, подкладывал лучшие куски, а потом набился проводить нас всех до калитки, ведь расходились далеко за полночь, когда даже собаки тявкают на поздних прохожих спросонья. Тиграна, не пропустившего ни одной рюмки и к концу застолья уверовавшего, что именно он спас Добрюху, сильно «штормило», и тетя Валя советовала от греха уложить пьяного где-нибудь на топчане под грушей или лучше сгрузить в комнате снабженца, ведь Петр Агеевич вместе с сестрами Бэрри до конца отпуска переехал в особняк Мурмана, получив в полное распоряжение белую «Волгу» с водителем. Так было объявлено во время заключительного тоста Хозяина, когда внесли огромный кремовый торт. Услышав приговор, снабженец только крепче сжал ручку дареного кинжала, понимая, что здесь, на Кавказе, не только ненависть мгновенно превращается в вечную дружбу, но случается и наоборот. Однако казачка, оттрепав Диккенса за бакенбарды, прогнала хмельного воздыхателя прочь, ругаясь и напоминая, что завтра приедет из больницы грозный муж и всем покажет, почем фунт лиха. Видно, Диккенсу, к несчастью, удалось напроситься на ночлег…

Однако выглянув в окно, я увидел совсем иную, жуткую картину: посреди двора стоял Сандро с ружьем. Вид его был страшен: в мятом сером костюме, похожем на саван, с черным изможденным лицом, с провалившимися глазами он напоминал мумию из музея, куда мы ходили всем классом. Но мумия ожила, открыла воспаленные веки и ругалась последними словами.

– Убью, как собаку! Матерью клянусь! – кричал он. – Отойди к дьяволу! – Сандро толкнул в сторону заплаканную жену, хотевшую отнять у него оружие. – Ты не мой сын, ты мой позор! Застрелю, как шакала!

– Погоди, Сандро, погоди, дай ему сказать! – Анзор, стоявший рядом, отвел чуть в сторону ствол.

– Пахан, я больше не буду, не буду, клянусь… Никогда! – утробно лепетал Ларик, стоя на коленях и обливаясь слезами.

На него было больно смотреть.

– Что ты не будешь? Девок силком харить? Да ты знаешь, козел, что с тобой за это на зоне сделают? До конца жизни задницей кукарекать будешь! Убью-ю! – взревел взбешенный отец. – Мне все равно не жить!

Он с силой, невероятной в таком тщедушном, изнуренном болезнью теле, расшвырял жену и лесоруба, попытавшихся вырвать у него двустволку, вскинул ружье, приставил к голове сына, который от ужаса и обреченности, закрыв лицо руками, взвыл:

– Па-а-апочка, п-а-а-апочка…

Сухо щелкнули спущенные курки, сначала первый, потом второй. Патронов там не было.

– Пошел вон! – в изнеможении крикнул Сандро и опустил ствол.

Преступника как ветром сдуло. Железный Дровосек и казачка под руки подвели Сандро к скамейке в виноградной беседке и усадили. Он выпил полбанки мацони, закурил и вдруг улыбнулся источенными зубами:

– Анзор, ты слышал? Этот сосунок шмаре в лесу сказал: «Лежи, сука, а то зарежу, как овцу!» Нет, ты понял? Моя кровь!

– Молчал бы уж, Тарас Бульба! – почти без сил проговорила жена.

В этот момент я получил сзади мощный подзатыльник, и окно было с треском захлопнуто, а тетя Валя сердито сказала мне:

– Не твое дело – не лезь! Меньше знаешь, крепче спишь!

Ларик в тот день домой не вернулся, отсиживался у друзей, а потом его услали в Армавир к тете Ане до начала учебного года, и мы с ним даже не поговорили на прощание. Возможно, и к лучшему, иначе мне пришлось бы объяснять, почему я «сдал» их Михмату и лесорубу. Сандро вернулся в больницу, к электричке его вели, поддерживая под локти. А потом все сделали вид, будто ничего не случилось. Позже Сиропчик, живущий рядом с Мурманом, по секрету сообщил, что видел, как башибузуки затолкали страшно избитого Гогу в газик и куда-то увезли. Вскоре Алан пришел звать Карину в кино, а пока она собиралась и наводила марафет, Ихтиандр, отведя меня в сторону, сказал, что я хоть и заложил друзей, но поступил, пожалуй, правильно, иначе дело закончилось бы гораздо хуже для всех, поэтому бояться мне нечего.

После драки возле Симоновой пещеры я мучился, не зная, что делать, несколько раз отправлялся в санаторий, чтобы проведать покалеченного Михмата, а на самом деле – увидеть Зою, но, дойдя до середины пути, каждый раз возвращался восвояси. Я боялся, что Ларик во время допроса проболтался, что мне тоже было известно про готовившееся нападение на отчима и про планы Гоги «подогреть» москвичку. И если Анзор рассказал про это Аникиным, они меня никогда не простят. Почему не предупредил сразу? Почему, как шпик, спокойно прогуливался с ними, делясь творческими планами? Как объяснить свое поведение, как оправдаться, чтобы поняли? Не знаю. Я вот к ним приду, девушка-паж увидит меня с лоджии, спустится вниз и со словами «Ну и гад же ты, Юра Полуяков!» – влепит мне оглушительную пощечину. И как с этим потом жить?

Я грустил, не находя себе места, мечтал о встрече, тосковал, закипал обидой, мучался виной, пытался даже сочинять стихи, их человек пишет, когда печаль уже не умещается в сердце. Поэзия, по моему мнению, это что-то вроде импортного чайника со свистком, я видел такой, когда был в гостях у Петьки Коровякова. Но хватило меня только на одно четверостишие, дальше дело не пошло:

Вскоре, ныряя за буйками в надежде встретить еще одного лобана, я, запасаясь воздухом, увидел вдруг на нашем пляже знакомый черно-белый купальник. Сердце мое екнуло: значит, еще не уехали! И меня словно тайфуном понесло к берегу: если Зоя пришла, значит, Анзор им ничего не сказал! Но это была Тамара. Я хотел незаметно уплыть, но она меня заметила и позвала, помахав ладошкой:

– Вылезай! Есть разговор. – Вторую руку Тома держала за спиной.

Я нехотя снял ласты, вышел на гальку и приблизился к ткачихе. У нее на горле и на руках виднелись коричневые следы от пальцев. Помолчав, ударница вдруг поцеловала меня в щеку и пробормотала, краснея:

– Спасибо, Юрастый, ты настоящий друг! Я даже не знаю, что бы потом с собой сделала…

– Пустяки, – буркнул я, понимая, что более идиотского ответа придумать просто невозможно.

– А это тебе от Зои. – Она разжала кулак, который прятала за спиной, и я увидел у нее на ладони мою клешню. – Просила передать и поцеловать тебя…

– Понятненько… – кивнул я, вспомнив, как де Пейрак женился на Анжелике по доверенности. – А сама она?

– Уехали. У Михмата нога разболелась. Оказалось, не ушиб, а трещина. Да и путевка у них была на полсрока. Мне вот купальник на память подарила…

– Поздравляю! Красивый, тебе идет!

– Еще бы – «Шанель!» В цеху все девчонки упадут – не встанут!

– У вас же в Орехове-Зуеве моря нет.

– Зато у нашей фабрики свой бассейн. Очень хороший!

– Тогда другое дело.

– Слушай, Юрастый, а ты можешь попросить Алана, мне нужен большой рапан, хочу домой отвезти…

– Зачем просить? Я тебе достану, выварю и почищу, а вот лаком уж сама покроешь.

– Правда? – обрадовалась она. – Спасибо!

– Послезавтра приходи – будет готово.