На перекрестке мы остановились. Вправо уходила глухая, без скамеек, аллея, упиравшаяся в неохватный эвкалипт. За деревом виднелась крыша приземистой бильярдной, напоминавшей пункт приема посуды. Где-то там притаились мои друзья-злоумышленники, а я не могу даже намекнуть о грозящей опасности. До трехэтажного жилого корпуса с колоннами и большими лоджиями, облюбованными курильщиками, оставалось метров сто.

– Вон наш балкон! – показала Зоя.

– Ну, дорогие дамы, надеюсь вы не будете возражать, если дальше вас проводит Юрастый – знаток Рембо, будущий архитектор и боксер. Если местные башибузуки захотят вас похитить, он всех уложит! Уложишь?

– Угу, – кивнул я, изнывая от неисполнимого желания рассказать ему о засаде.

– Я рад, Зайка, что у тебя, наконец, появились нормальные друзья, а то липнет черт знает кто! Ну что за мания у девочек из хороших семей путаться с разной швалью?

– Миша, не сгущай! – строго попросила мамаша. – Девочка сделала правильные выводы и впредь будет осторожна.

– Надеюсь! Юрастый, вверяю тебе судьбу трех прекрасных дам, а сам пойду на сон грядущий шары покатаю… Не будь большой науки, я подался бы в маркёры. – Он сунул руку в карманы джинсов. – Вот черт, деньги в ветровке забыл! Вилена Дмитриевна, не выручишь нищего супруга?

– Придется… – Она поджала губы.

Точно так же ведет себя тетя Валя, когда Башашкин за картами занимает у нее мелочь, ведь разменивать бумажки во время игры – дурная примета, можно перебить удачу. Нельзя еще переставлять или сдвигать стул, на котором сидишь, и пить пиво: оно притупляет бдительность.

Врачиха достала из сумочки кошелек, долго выбирала бумажку поплоше и наконец, безутешно вздохнув, протянула мужу трешку. Михмат, чтобы сгладить неловкость, сунул не глядя купюру в нагрудный карманчик, картинно приложил ладонь к сердцу и заметил, мудро улыбнувшись:

– Ну, ничего, скоро все эти крохоборства закончатся.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась жена.

– Канитель с дензнаками.

– Да, при коммунизме денег вообще не будет, – солидно подтвердил я.

– Юрастый, ты веришь в коммунизм? – засмеялась Зоя и похлопала меня по плечу. – Ой, извини! Не больно?

– Нет… прошло… совсем…

– Заенька, не стоит обсуждать мутные перспективы светлого будущего, тем более что среди нас ударник коммунистического труда.

– Вы? – с уважением спросил я его.

– Ну, нет, научный сотрудник по определению не может быть ударником. В лучшем случае – лауреатом квартальной премии. Это прерогатива гегемона. Речь о нашей замечательной Томе.

– Правда? – удивился я. – Не шутка?

– Да, – смутилась она. – А что?

– Тамара Степановна – маяк пятилетки! – вдохновенно продолжал очкарик. – Работает сразу на нескольких станках, передовик производства и, между прочим, приехала сюда по бесплатной путевке завкома. Я не ошибся, о передовейшая из передовых?

– Ага… Я до последнего не верила, что дадут…

– Впрочем, ударник коммунистического труда живет здесь, на юге, скромно, в четырехместном номере с тремя соседками, а вот слуги народа, – он картинно указал в сторону Госдачи, светившейся затейливыми огнями, – в трехкомнатных люксах с горничными. Но это, как говорится, гримасы роста и родимые пятна волюнтаризма.

– Миша, давай не будем при детях! – насупилась врачиха.

– А если будем, то давай! – завелся он. – Поговорим о горизонтах коммунизма. Напомню, горизонт – это воображаемая линия, где якобы сходится небо с землей. Во-о-бра-жа-е-ма-я! Потому что они никогда не сойдутся, и рая на земле ждать не стоит, хотя вполне приличную жизнь без дефицитов построить можно даже при социализме. Вот Вилена Дмитриевна сподобилась съездить в ГДР по служебной надобности. Вили, сколько ты насчитала сортов колбасы в обычном дрезденском гастрономе?

– Девятнадцать.

– Недурственно. А видела ли ты хоть одну очередь за разливным пивом?

– Нет.

– Вот, пожалуйста! И это у наших младших соседей по соцлагерю, тоже, кстати, сильно пострадавших от войны! Но мы отклонились от темы нашего коллоквиума. Вынужден вас огорчить, мой юный друг, деньги, как всеобщий эквивалент, останутся и в светлом будущем. Но в каком виде?

– В каком? – заинтересовалась Тамара.

– Представьте себе, коллеги, ни бумажных, ни металлических денег не будет. Зато каждому человеку, работающему или отдыхающему на пенсии, выдадут что-то вроде вот такого приспособления… – Он достал из нагрудного кармашка двухцветную пластмассовую ручку. – В этой штучке и будут храниться ваши сбережения, как в кошельке, но в виде, в виде… допустим меченых молекул. Приходишь в день получки к бухгалтеру, штекер в гнездо, нажимаешь синюю кнопку и получаешь свои кровные – зарплату или пенсию. Их туда тебе закачают, как пасту в стержень. Ясно?

– Ясно, – неуверенно кивнула ударница.

– Потом идешь, допустим, в гастроном, берешь колбаски, сырку, бутылочку вина, тортик… Кассир выбивает, скажем, четыре рубля восемьдесят пять копеек, а ты вставляешь свой прибор в штатное отверстие кассового аппарата и нажимаешь на… – Для наглядности электронщик воткнул ручку в сжатый кулак, вдавив красную пипку. – И у тебя откачивают четыреста восемьдесят пять меченых молекул. Вот такая будет замечательная жизнь, дорогие товарищи!

– Что за чушь! – поморщилась жена.

– Здорово! – Зоя смотрела на отчима с восхищением.

– А если потеряешь прибор или его украдут? – спросила осторожная Тамара.

– Ну, от ротозейства никакой прогресс не страхует. Впрочем, систему можно усложнить так, чтобы она срабатывала, если ты приложишь к датчику правый указательный палец. Папиллярные узоры, мадемуазель, в отличие от невинности, потерять невозможно…

– Михаил Матвеевич! – рассердилась Вилена Дмитриевна.

– Но ведь кто-то может незаконно закачать туда мириад молекул и покупать потом все, что понравится…

– Мириад, Юрастый, это всего-навсего десять тысяч. Два «москвича». Ты, наверное, имел в виду миллиард? Да, не исключены и такие эксцессы. Увы, фальшивомонетчики будут всегда. Ничего не поделаешь. Человек – существо плутоватое. Для этого существует и будет существовать уголовный кодекс, а также принудительный труд в местах не столь отдаленных. Например, на Марсе.

– Принудительный труд при коммунизме? – усмехнулась студентка, явно не впервые слышавшая фантазии отчима.

– Заенька, я же начал с того, что коммунизм – это воображаемая линия…

– Не коммунизм, а горизонт. И хватит молодежи голову морочить! – строго поправила врачиха. – Иди уж, а то твою бильярдную закроют. У них тут строго – переработать боятся.

– Слушаю и повинуюсь! – Он изобразил восточный жест покорности и попятился.

– Михмат, не уходи! – попросила Зоя. – Ты обещал, что мы в ночном море искупаемся!

– Завтра, завтра, аквамарины моего сердца! У них будет санитарный день.

С этими словами очкарик поспешил к бильярдной навстречу беде. Но в глубине аллеи, к моему облегчению, его догнал мужичок в полосатой пижаме, они, как хорошие знакомые, обменялись рукопожатиями и дальше пошагали вместе. У меня отлегло от сердца. Нападать при свидетелях Гога пацанам строго-настрого запретил.

Мы быстро дошли до дверей корпуса и начали было прощаться, как вдруг Зоя сделала неотразимо-капризное личико и стала уговаривать Вили окунуться в ночном море, но мать наотрез отказывалась, мол, умаялась, ноги отваливаются, а вот завтра с Михматом обкупайтесь и обныряйтесь при луне. Однако студентка, не привыкшая, видно, к отказам, не отставала от нее. В конце концов после долгих уговоров врачиха скрепя сердце согласилась при трех условиях: не дольше получаса, только на санаторном пляже и в мужском сопровождении – речь шла обо мне. Зоя от радости захлопала в ладоши и, как золотая антилопа, метнулась в подъезд, украшенный лепными гирляндами. На лоджии второго этажа вспыхнул свет, она, победно улыбаясь, уже снимала с веревки черно-белый купальник. Тамара, не мешкая, убежала в соседний, одноэтажный корпус, похожий на барак.

– Зая, ну зачем? Надень что-нибудь попроще – югославский! Все равно в темноте ничего не видно.

– А я хочу этот! – капризно ответила модница.

– Тебя тоже родители балуют? – спросила меня Вилена Дмитриевна.

– Бывает… – кивнул я.

– Напрасно, хотя время такое… Я в семнадцать лет понятия не имела, что такое купальник от Шанель, а ей вынь да положь! Хорошо, пациенты у нас выездные, доставят все, что попросишь. Но дорого! – вздохнула она и поплелась следом за дочерью.

За пять минут обе девушки приготовились к купанию. Москвичка надела короткую махровую тунику, словно сшитую из шкуры зебры, и накинула на плечи ярко-красное полотенце с белой узорной каймой. На ткачихе был туго стянутый пояском пестрый хлопковый халатик (такие у нас в общежитии женщины надевают в летнюю жару, отправляясь на общую кухню), а в руках она держала застиранный утиральник с серым расплывчатым штампом «Сан. Апсны». И мы пошли к выходу.

– Девочки, далеко не заплывайте! – крикнула с лоджии мамаша. – Юрастый, я на тебя надеюсь как на взрослого!

Ворота еще не закрыли. Выглянув из будки, пожилой сторож отдал нам честь. Он курил козью ножку с таким ядреным самосадом, что у меня защипало в глазах. Машин на вечернем шоссе было уже немного, они проносились мимо, освещая поворот дороги прыгающим светом фар. Перебежав проезжую часть, мы, к моему удивлению, направились под руководством Зои не на огороженный пляж санатория, на ночь не запиравшийся, а пошли правее, туда, где начиналась сосновая роща, и накренившиеся в одну сторону деревья заслоняли берег от посторонних взглядов. Всю дорогу студентка щебетала:

– Ты когда теперь в лабиринт полезешь? Обязательно приду посмотреть. Только заранее предупреди, а то у предков с утра до вечера процедуры.

– У меня тоже, – добавила Тома.

– Завтра! – неожиданно для себя выпалил я. – А чего откладывать? Со спиной все нормально.

– Отлично! В котором часу?

– Утром, пока вода чистая.

– У мамы массаж и кислородный коктейль, у Михмата, кажется, ничего, коктейли он считает баловством. Мы с ним придем. Не возражаешь?

– Нет.

– Том, пойдешь с нами?

– Пойду… Зой, может, Михаил Матвеевич простит все-таки Гогу? Нормальный ведь парень, вежливый…

– Даже не надейся! Он ему с самого начала жутко не понравился. Сказал, у него подлые глаза.

– Ну и зря вы это…

– Влюбилась?

– Вот еще!

По еле заметной в темноте тропе, хватаясь за смоляные стволы, мы спустились к морю. Темное и тихое, оно, казалось, чуть покачивается в берегах, как чай в стакане на купейном столике. В темном небе не осталось даже отблеска недавнего заката. На землю опустилась густая южная ночь. В трех шагах почти ничего не видно. Дорожка от луны напоминала серебряный поясок, брошенный на воду. В вышине было тесно от звезд, но света эти страшно далекие солнца почти не давали, наоборот, если посмотреть вверх, земной мрак потом казался непроглядным. Время от времени по берегу и морскому простору шарил широкий луч прожектора береговой охраны: пограничники делали свое нужное дело.

– Юрастый, ты в плавках? – вдруг спросила Зоя.

– Нет, – растерялся я, с ужасом сообразив, что предстану перед девушками в «семейных» сатиновых трусах до колен, ведь водные процедуры вечером в мои планы не входили.

– Значит, ты будешь купаться голым? А я-то думала, только у нас в спецшколе мальчики испорченные…

– Я?! М-м-м… – Мое сердце метнулось к горлу.

– Расслабься! Мы тоже разденемся. Это так здорово! Надеюсь, ты джентльмен и не станешь за нами подглядывать? Тебе можно доверять?

– М-можно!

– Хорошо! Том, пойдем туда, там потемнее…

– Что-то не хочется… – заколебалась ударница. – Я и голову помыла перед кино.

– Пойдем, пойдем, ты даже не представляешь, какое это блаженство, словно сливаешься с морем, становишься его частью, как русалка!

– Я боюсь темноты…

– Зря, темнота – друг молодежи! Томочка, не бросай меня одну! Я поговорю с Михматом, чтобы он не злился…

– Ладно, пойдем, русалка! – согласилась ткачиха.

«Русалки-беструсалки…» – подумал я и прерывисто вздохнул.

Они отошли от меня метров на двадцать, превратившись в едва различимые во мраке белесые силуэты. Я тоже стал раздеваться, аккуратно складывая вещи на плоском камне, и сначала собирался окунуться все-таки в трусах, но потом сообразил, что, одеваясь, намочу техасы, девушки это сразу заметят и уличат в обмане. Это я себя так убеждал, а на самом деле мной овладело жгучее желание искупаться нагишом. От волнения я забыл, как снимаются трусы. Эх, была не была! Слева послышался плеск, и донеслись восторги:

– Боже, не вода, а парное молоко!

– Зоя, она же светится!

– А что я тебе говорила!

На всякий случай, прикрываясь растопыренной пятерней, я забежал в ночное море, ноги, двигаясь в воде, оставляли за собой ажурный след. А если резко провести по поверхности рукой, то вспыхивала кружевная полоса, похожая на молочный свет неоновых трубок. Стараясь не глядеть в сторону купальщиц, я двинулся от берега медленным брассом. Странные, непривычные чувства тревожили меня. Конечно же, я плавал в море голым и не раз, например, когда нырял на пустынном пляже с Лариком. Мы, чтобы не возвращаться в мокрых плавках, раскладывали их на камнях, и когда выходили на берег, они уже были сухими, в белых разводах соли. Но сегодня совсем другое! Оттого, что в пятнадцати метрах от меня блаженствуют в чем мать родила две девушки, я ощущал во всем теле какой-то томящий гул, такой же гудит в высоковольтных проводах, натянутых вдоль просеки. Наверное, женская нагота, подумал я, подобна электричеству, а соленая жидкость, как известно, прекрасный проводник… Да и запах духов тоже далеко разносится водой, и ночное море, напоенное тонким Зоиным ароматом, нежно обволакивало и влекло неведомо куда…

– Боже, какой кайф! – донесся ее счастливый голос. – Михмат никогда бы мне не разрешил! Юрастый, ты там не утонул?

– Н-н-ет…

– Ты знаешь, что вода светится?

– Знаю.

Я поплыл дальше, любуясь, как вспыхивает под руками потревоженное море, и пузырьки воздуха, словно мириады светлячков, разлетаются в разные стороны. Удаляясь от берега, я думал о том, что, сняв такой пустяк, как сатиновые трусы, ты вдруг на самом деле ощущаешь себя беззаботной и беззащитной частицей неисчерпаемой соленой стихии, спокойной и бурной, ласковой и беспощадной. Ты становишься исконным обитателем таинственной глубины, населенной медузами, рыбами, дельфинами, крабами, осьминогами и еще черт знает чем, науке пока неведомым. Доплыв до буйка и обняв его склизкую голову, я вдруг отчетливо представил себе, как в темноте какая-нибудь хищная сволочь, приняв мое мужское достоинство, мотающееся в воде не хуже импортной блесны, возьмет и отхватит его своими острыми зубищами под корень. От ужаса у меня перехватило дыхание, и я поспешил назад, взметая светящиеся брызги, гребя, как раненый Чапай, одной рукой, а второй оберегая свое сокровище.

Девушки уже вышли из воды, на берегу смутно виднелись их женственные силуэты. Мне оставалось совсем немного до суши, я нащупал ногами дно, и тут прожектор снова полоснул по пляжу, с интересом, как мне показалось, задержавшись на русалках. Это напоминало фотовспышку. Зоя, растянув наискосок полотенце, вытирала спину, я успел рассмотреть ее долгое загорелое тело, две светлые полосы от купальника, вздернутые острые груди с маленькими темными сосками, чуть округлые бедра, впалый живот и русый мысок, похожий на мокрый чубчик, прилипший ко лбу. Тамара в тот момент отжимала волосы, меня поразили ее сильные руки, мощный стан, крепкие налитые ноги и дремучий пах.

– Ой, – вскрикнула ткачиха, панически прикрывшись. – Да что же это такое!

– Не бойся, Тома! Пограничники нас вряд ли рассмотрели, а вот Юрастый… Но он хороший мальчик! Он ничего не видел. Правда же?

– Ничего… – Я стремглав выскочил на гальку и впрыгнул в трусы, боясь, что луч прожектора сейчас вернется. – Честное слово!

– Врать готово! – проворчала Тамара, завязывая поясок халата, облепившего мокрое тело.

– Ой, чуть не забыла! – воскликнула Зоя и, войдя по щиколотку в море, сунула шанелевые тряпицы в воду и прополоскала.

– Зачем? – удивилась ткачиха.

– Для конспирации, подруга, – объяснила студентка, знакомо картавя. – Это ты у нас свободная женщина Кавказа, а я под микроскопом. Учет и контроль. Ты не представляешь, какой Михмат наблюдательный, сразу заметил бы, что купальник сухой, а значит…

– Ничего это не значит. Может, ты передумала окунаться.

– Ага, и намочила голову! Юрастый, ты нас не выдашь? Ты умеешь хранить девичьи тайны?

– Умею…

– Ты ничего не видел?

– Ничего, – твердо ответил я, краснея.

– Я так и думала. Значит, у нас уже есть общая тайна! А это немало…