Родители Оскара Уайльда принадлежали к состоятельной прослойке дублинского общества, были людьми прогрессивных взглядов, прекрасно образованными и профессионально успешными. В детстве его любили и баловали, судьба одарила его и незаурядным умом, и привлекательной внешностью.

«Золотая молодежь» и «родиться с серебряной ложкой во рту» (английская идиома born with silver spoon) – так говорят о детях состоятельных людей, которые имеют не только все лучшее с самого рождения, но и перспективы хорошо устроиться в жизни в будущем. У Уайльда есть две сказки – «Молодой король» и «Мальчик-звезда» – размышления о том, что происходит с человеком, который от рождения получил богатство и красоту, не прилагая для этого никаких усилий. Уайльд говорит, что деньги, высокое положение и красота – это большое искушение для их обладателя. И героям приходится пройти свой путь страданий, чтобы прийти к милосердию и состраданию и определить настоящую цену вещам и поступкам.

Отец Оскара – Уильям Уайльд (1815–1876) был известным в Ирландии глазным врачом и отоларингологом. Он первый в мировой практике стал успешно проводить операции по удалению катаракты – большой шаг для медицины того времени. И за свои медицинские заслуги даже получил рыцарский титул. Помимо медицины, Сэр Уильям имел широкий круг научных интересов: изучал историю, археологию, этнографию, обладал писательским талантом, собирал ирландский фольклор. Существует легенда, что бедняки рассказывали ему старые предания в качестве платы за лечение. После его смерти вдова отредактировала и издала два тома «Ирландских народных поверий», которые он собирал всю жизнь.

В общей сложности Уильям Уайльд написал и опубликовал 20 книг, а также множество статей на самые разные темы. Среди них есть даже исследование о Джонатане Свифте – известном англо-ирландском сатирике XVIII века. Свифт при жизни занимал должность настоятеля дублинского собора Святого Патрика, где впоследствии и был захоронен. О Свифте существовало расхожее мнение, что он повредился умом, и в этом отчасти видят причину его мизантропии, ненависти к человечеству, которую он вложил в свое самое популярное и известное произведение – «Путешествия Гулливера». Когда Уайльды жили в Дублине, в соборе Святого Патрика начались реставрационные работы, что дало возможность любопытным исследователям добраться до останков Свифта и приняться анализировать его череп на предмет возможной душевной болезни. Доктор Уайльд в свою очередь осмотрел череп и написал работу, где доказывал, что великий писатель страдал от физических недугов, но безумным не был.

Как уже можно понять – сэр Уильям Уайльд был человеком энергичным и любопытным к миру. Помимо интеллектуальных занятий, он не был чужд и чувственных удовольствий и любил жизнь во всех ее проявлениях. У Уайльдов были лучшие приемы в городе: хозяин славился гостеприимством, щедростью и слыл прекрасным собеседником. Он не отличался классической красотой, но был харизматичным и успешным, нравился женщинам и сам с легкостью отдавался порывам страстей. Помимо троих детей с законной женой, у него были и трое детей, рожденных до брака, которых он не оставлял своим вниманием и поддержкой. Леди Джейн закрывала глаза на скоротечные романы мужа и от них абстрагировалась. А лето на даче Уайльдов под Дублином проводили с семьей и внебрачные дети Уильяма.

Но в какой-то момент случилась сомнительная история, которая стала достоянием общественности. Одна из постоянных пациенток Уайльда – Мэри Траверс – стала рассказывать, что доктор изнасиловал ее во время операции, когда она была без сознания, под хлороформом. Поскольку прошло порядка двух лет после этого происшествия, она медлила с судебным иском, но продолжала писать письма в газеты с темными намеками, сочинила про супругов памфлет и подписала его «Сперанца» (литературный псевдоним, который использовала в молодости Джейн Уайльд). В итоге миссис Уайльд обратилась к отцу Мэри Траверс, с жалобой, что его дочь выдвигает «необоснованные обвинения». В ответ Мэри подала в суд на леди Уайльд за клевету. Показания Мэри Траверс были изменчивыми, но у нее на руках были двусмысленные письма от самого сэра Уильяма, и она выиграла суд, хоть и формально – получив символический фартинг в качестве компенсации за ущерб. Судебный процесс вышел громким, по городу разошлись слухи, также Уайльдам пришлось изрядно потратиться на судебные издержки. А сама миссис Уайльд приняла сторону мужа не столько потому, что сомневалась, что он на это способен, сколько с целью сделать все, чтобы защитить репутацию семьи.

Леди Джейн Франческа Агнес Элджи Уайльд была женщиной не только красивой, но и умной, знала несколько языков, интересовалась культурой, историей и искусством, особенно преклонялась перед античностью. Писала книги – и стихи, и прозу, была сторонницей ирландского националистического движения и страстным приверженцем ирландской культуры и древнеирландского наследия.

Как всякая красивая женщина, Джейн Уайльд любила наряды и предпочитала яркий, экстравагантный стиль в одежде. С годами она стала приуменьшать свой возраст (как потом и ее сын Оскар) и запомнилась современникам несколько избыточной театральностью натуры. Муж был ниже ее ростом, говорят, почти на голову. Статная она и жилистый энергичный Уильям Уайльд, его часто сравнивали с мартышкой, ходили легенды о его неряшливости, распространена была история, что на званом обеде доктор сунул палец в суп, чтобы проверить, насколько суп горячий. Несомненно, они были запоминающейся парой.

В Дублине на Меррион-сквер (где проживала вся ирландская артистическая элита XIX века) – у Уайльдов красивый дом, леди Уайльд, как и подобает писательнице, держит литературный салон, на их вечера попадают самые интересные и образованные люди, местные и из метрополии.

Миссис Уайльд не была в восторге от института брака, насколько мы можем судить по ее работе «Гении и брак» (1893), но нашла свой рецепт совместного проживания. В семье они жили каждый на свой манер, имея возможность заниматься тем, что приносило им наибольшую радость – наукой, писательством, искусством, не отягощая друг друга ревностью и мелочными придирками. «Наверное, больше всего надежды на счастье, – пишет леди Уайльд в статье “Гений и брак”, – когда вся семья предпочитает богемный образ жизни, все умны и всем очень нравится жить беспорядочной, импульсивной, бесшабашной жизнью труда и славы, не обращая внимания ни на что, кроме волнующих минут шумной популярности»[17]. Такая семейная жизнь давала ей чувство относительной свободы и независимости. Со стороны Джейн Уайльд иной раз могла казаться слишком претенциозной, слишком наигранной. Но скорее ей просто нравилось представлять жизнь более увлекательной, чем та была на самом деле, она переписывала реальность, как ей того хотелось, и игнорировала то, что изменить не могла.

Романтичный псевдоним Сперанца (в переводе с итал. – надежда) молодая Джейн Элджи использовала неслучайно. Ее прадед был итальянцем, приехавшим в Англию в XVIII веке, а девичья фамилия Элджи (которая у деда звучала как Algiati) – навела на мысль искать свои фамильные корни в роду Данте Алигьери. Поиски родства с Данте успехом не увенчались, но ее не менее литературным родственником с материнской стороны был Чарльз Мэтьюрин – автор знаменитого готического романа «Мельмот Скиталец».

Чарльз Мэтьюрин – один из значительных представителей готического жанра в Англии, автор романа «Мельмот Скиталец», который принес ему мировую известность. Это мрачное повествование о жизненных страданиях, мистической причиной которых является некая темная сила, сосредоточенная в зловещем портрете.

После тюрьмы, когда привычная жизнь Уайльда была разрушена, а сам он скитался с места на место, – он взял себе имя героя романа Мэтьюрина – Себастьян Мельмот.

Оскар был вторым ребенком в семье, на два года младше брата – первенца Уайльдов – Уильяма. В силу любви ко всему необычному и вследствие толики личного тщеславия леди Уайльд относилась очень серьезно к выбору имен для своих детей. И была убеждена, что имя влияет на то, какую жизнь проживет человек.

Имена, которые она выбрала для своего второго сына, были связаны с кельтскими легендами и с ирландской историей ее рода: Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллс Уайльд. Леди Уайльд нравилось, как звучит Оскар Фингал Уайльд, ей виделось в этом величие. И собственно wilde в переводе с английского – дикий. Джейн Уайльд хотела своему сыну необычную судьбу, и ее желание исполнилось.

Через два года после рождения Оскара в семье родилась и девочка, Изола. В феврале 1867 году в возрасте девяти лет она заболела. Когда ей стало чуть лучше, родители ради свежего воздуха поторопились отправить ее за город, к дяде, где лихорадка внезапно вернулась. И 23 февраля она умерла от кровоизлияния в мозг, вызванного, скорее всего, менингитом. Это была тяжелая потеря для всей семьи, но для маленького Оскара запечатлелась навсегда и как первая встреча со смертью. Впоследствии он называл это горе причиной меланхолии, всегда жившей в нем под внешней беззаботностью[18].

В память о сестре в 1881 году Оскар Уайльд написал стихотворение Requiescat.

После смерти Уайльда среди его личных вещей нашли и конверт с локоном Изолы.

До девяти лет Оскар Уайльд обучался частным образом дома, у него были гувернантки по французскому и немецкому языкам. Потом его отдали в Королевскую школу Портора близ Дублина. Но, как верно заметил один из лучших биографов Уайльда – Ричард Эллман, – «никакая школа на свете не выпускает Оскаров Уайльдов».

За монографию «Оскар Уайльд» Ричард Эллман в 1986 году получил Пулитцеровскую премию.

В школе Оскар запомнился учителям склонностью к парадоксальным вопросам и заметными способностями в учебе, а сокурсникам – любовью к экстравагантному внешнему виду и талантом увлекательно рассказывать истории. Уже в первый год обучения Уайльд был отмечен премией за знание греческого оригинала Нового Завета, а по окончании школы стал одним из трех учеников, получивших престижную стипендию на обучение в главном университете Дублина – Тринити-колледже. Его имя, как было принято в школе, записали золотыми буквами на черной Доске почета Порторы. Десятки лет позже, после скандального суда, имя стерли, но в наше время оно возвращено на свое законное место.

Уже в Порторе Уайльд был эллинистом (ценителем и исследователем греческой античности), а в Тринити-колледже он все больше тяготеет к эстетизму, встречает преподавателей, которые становятся его наставниками и влияют на дальнейшее формирование его мировоззрения. Уайльд много размышляет о философской стороне искусства, пишет эссе «Критик как художник», начинает увлекаться движением английских художников-прерафаэлитов. Англия все больше его интересует, настолько, что из этого интереса вскоре последуют переезд в Лондон и учеба в Оксфорде.

Мать и старший брат в эти годы уже жили в Лондоне (Джейн Уайльд приняла решение об отъезде после суда над мужем), Уилли учился в Кембриджском колледже. Планируя дальнейшее будущее, Оскар Уайльд принимает участие в конкурсе, награда в котором – стипендия на обучение в Оксфорде, и действительно ее получает. Он приезжает в Лондон, где мать вводит его в свой дружеский круг литераторов, включая знаменитого Карлейля. Так начинается новая страница жизни Уайльда – английская. Болезнь отца, которая все больше подтачивала жизненные силы Уильяма Уайльда и вскоре привела к его смерти, омрачает триумф Оскара, были и финансовые затруднения. Но сам он преисполнен любопытства и счастливого ожидания. Ему двадцать лет, он едет учиться в Оксфорд. «Это самое прекрасное, что есть в Англии», – скажет он впоследствии об Оксфордском университете[20].

Ирландцу было непросто вписаться в оксфордскую среду, но очень скоро ирландского акцента как не бывало, а Оскар поглощен не только учебой, но и сотворением мифов и легенд о самом себе.

Он, как всегда, много читает. В поэзии особенно восхищается Данте, Китсом, Блейком, Суинберном. В двадцать с небольшим Уайльд изучает не самые простые для восприятия философские трактаты Спенсера, Платона, Аристотеля, Локка, Юмма, Дюрера. Его интересует теория красоты – к примеру, теоретические труды немецкого живописца и графика Дюрера содержат сложные прикладные рекомендации по геометрии, теории перспективы и других техник изображения, размышления Дюрера об искусстве и отношение к эстетике как таковой. Наставники Уайльда в Оксфорде – именитые теоретики эстетизма: философы и преподаватели Джон Рёскин и Уолтер Пейтер. При определенном сходстве взглядов между Рёскиным и Пейтером были и разногласия. Так, Рёскин считал, что красивое является истинной красотой, только если содержит этическое (моральное), а Пейтер «допускал в красоте примесь зла»[21]. В своем знаменитом парадоксе, в ряду других ему подобных, когда Уайльд писал: «Нет книг нравственных и безнравственных, а есть плохо и хорошо написанные», – он как будто бы в продолжение спора своих наставников ставит эстетику выше этики, красоту выше морали. Но несмотря на то что бросаться эффектными фразами, привлекающими внимание, было излюбленным художественным приемом Уайльда, в своих произведениях он всегда последователен и однозначен – зло отвратительно и будет наказано, под какой бы внешне привлекательной личиной оно ни скрывалось.

В Оксфорде он все больше увлекается модой, одевается с шиком и подчеркнуто серьезно высказывается о важности стиля в одежде. Начинает следовать дендизму. Одежда для него – способ демонстрировать свои убеждения, насколько он независим и пренебрегает обывательскими условностями. Уайльд всегда много читал и много работал, но любил делать вид, что ему все дается легко, а сам он ценитель праздности и лени, – еще один поклон в сторону дендизма.

Дендизм – стиль жизни и субкультура, возникшая на рубеже XVIII–XIX веков, характеризующаяся приверженностью к моде и стремлением выделяться. Человек, относящий себя к денди, ставил себе целью сочетать элегантный внешний вид с умением эффектно презентовать себя на публике. В сущности, дух дендизма жив и сегодня, слово немного устарело, но сам смысл остался тем же – безупречное чувство стиля в сочетании с харизмой. Одну голливудскую диву в наши дни на светском приеме как-то спросили, много ли усилий ей пришлось приложить, чтобы выглядеть так непринужденно. Yes, a lot of efforts goes into the effortlessness of my look («Да, очень много усилий вложено в непринужденность моего образа»), – ответила она серьезно. Весь дендизм, конечно, к этому правилу не сводится, но во многом именно это его главная черта: выглядеть безупречно элегантно и при этом уместно ситуации и без каких-то видимых стараний. Денди XIX века отдавали разнашивать прислуге только что купленные жилеты и костюмы. Поскольку выглядеть человеком, который одет во все новое и модное, как будто только что вышел из магазина, – это провал, полное непонимание сути настоящего дендизма. Главный денди английского общества Джордж Браммелл (1778–1840) называл свой подход к выбору одежды продуманной небрежностью. Иными словами, в костюме настоящего денди всегда должно быть что-то неправильно, какая-то маленькая деталь, нарушающая идеальность. И именно она создает по-настоящему индивидуальный стиль.

В Оксфорде Уайльд предался и типично эстетской страсти – коллекционированию. Его выбор пал на сине-белый фарфор.

Сине-белый фарфор – самый распространенный вид китайского фарфора, принято считать, что его производство началось в XIV веке. Китайцы строго берегли свои секреты производства фарфора, и повторить его удавалось немногим. В XVII веке сине-белый фарфор стали поставлять из Китая в Европу с торговыми кораблями Ост-Индской компании. Уникальность производства фарфора добавляла ему ореол престижности и редкости. По понятным причинам это было дорогое удовольствие, сине-белый фарфор могли себе позволить не многие.

В свежеприобретенные фарфоровые вазы Оскар Уайльд ставил строгие лилии и диковатые подсолнухи, и это, конечно, тоже было действием с символическим смыслом. Художники-прерафаэлиты были одержимы цветами, а лилии и подсолнухи относились к цветам высшего эстетического порядка. Лилии часто присутствуют в сюжетах главных художников круга прерафаэлитов, мы встречаем их на картинах и Данте Габриэля Россетти, и Артура Хьюза, и Эдварда Берн-Джонса. И лилия, и подсолнух в истории культуры и искусства имеют много символических значений. У поэта Уильяма Блейка, почитаемого Уайльдом, оба цветка присутствуют в его известном культовом произведении «Песни опыта», каждому посвящено по стихотворению: «Ах! Подсолнух» и «Лилия». И если лилия – это торжество любви высшего порядка, то подсолнух предупреждает об опасности фрустрированного желания, похожий на солнце, он олицетворяет страсть. На известной карикатуре того времени Уайльд неслучайно изображен с подсолнухом в руке – любовь эстетов к цветам часто была предметом насмешек современников.

Через несколько лет на лекциях в Америке Уайльд посчитает нужным пояснить: «Причина, по которой мы любим лилию и подсолнух, – в том, что эти прелестные цветы Англии – две самые безупречные модели дизайна от природы, идеально подходящие для декоративного искусства. Кричащая львиная красота одного и утонченная прелесть другого дают художнику наиболее полное и совершенное удовольствие»[22].

В тот же период Уайльд вступил в масонскую ложу. Таинственность, ритуальность, принадлежность обществу избранных – он тяготел ко всему, что наполняло реальность игрой и красотой момента.

И во всем, что он делает, сквозит пристальное внимание к красоте внешней и культивирование красоты внутренней: интеллектуальной работы мысли, оттачивания идей и убеждений. Как любимые им древние греки, Уайльд следует формуле, что в человеке должно быть прекрасно и тело, и дух, и мысли, и поступки. И, к примеру, несмотря на весь свой утонченный эстетизм и внешнюю манерность, он неплохо боксировал. Сохранилась не одна история о том, что он легко давал отпор незадачливым задирам и мог постоять за себя и свои убеждения. Причем делал это со смелой находчивостью и великодушным изяществом.

Уайльд от природы был наделен внешностью запоминающейся. Высокий, неторопливый, даже томный, чуть поднятый подбородок, большое лицо с голубыми как будто сонными глазами, чувственный рот. Во всем его облике сквозит горделивое достоинство. Современники отмечали раскачивающуюся, величавую походку Уайльда. Он всегда был заметен в толпе, Константин Бальмонт, который случайно увидел его издали в Париже уже после скандала и тюрьмы, вспоминал: «Я прошел уже значительное расстояние, и много лиц взял на мгновенье в свои зрачки, я уже насытился этим воздушным пиршеством, как вдруг, еще издали, меня поразило одно лицо, одна фигура. Кто-то весь замкнутый в себе, похожий как бы на изваяние, которому дали власть сойти с пьедестала и двигаться, с большими глазами, с крупными выразительными чертами лица, усталой походкой шел один, казалось, никого не замечая. Он смотрел несколько выше идущих людей, не на небо, нет, но вдаль, прямо перед собой, и несколько выше людей. Так мог бы смотреть осужденный, который спокойно идет в неизвестное. Так мог бы смотреть, холодно и отрешенно, человек, которому больше нечего ждать от жизни, но который в себе несет свой мир, полный красоты, глубины и страданья без слов. Какое странное лицо, подумал я тогда. Какое оно английское, по своей способности на тайну. Это был Оскар Уайльд. Я узнал об этом случайно»[23].

Эта походка Уайльда – тоже часть дендистской культуры, так называемое искусство фланирования. «Французское слово flaneur – свободный прохожий, любитель праздных прогулок – вошло в обиход начиная с 30-х годов XIX века, когда стали складываться современные формы городского досуга. Фланирование, или привычка к бесцельным прогулкам – устойчивый атрибут жизни дендистской молодежи и парижской литературной элиты»[24]. Культура эстетизма – культура городская. Вместе с бурным промышленным и экономическим ростом стремительно увеличивается городское население – города становятся центром притяжения и постепенно превращаются в мегаполисы, какими мы знаем их сегодня. За первые 50 лет XIX века население Лондона увеличилось больше чем в два раза: с одного миллиона человек в 1801 году до двух миллионов человек в 1841-м, – что сделало Лондон самым большим городом мира к 1850 году.

В поисках лучшей судьбы и новых возможностей многие устремлялись в столицы. По центральным улицам Лондона и Парижа течет бескрайний поток людей, они торопятся по своим делам, надеются на то, что в большом городе им улыбнется удача. Парадоксальным образом, несмотря на то что ты окружен толпой, в городе возникает и новое качество одиночества, небывалое ранее. Одиночество человека в человеческом муравейнике мегаполиса, где он как никогда предоставлен самому себе.

Но в отличие от суетливых обывателей, спешащих по делам, денди вышел пройтись не потому, что ему куда-то надо, а с философской целью созерцать человеческое море и нести себя сквозь него. Он ощущает тайную власть над толпой, чувство превосходства и философскую грусть, что он толпе не принадлежит. Так появляется дендистский термин – фланировать. Во время своих прогулок фланер изучает людей и демонстрирует окружающим, что цель его фланирования – не перемещение из пункта А в пункт Б, а именно свободный досуг. И отсюда следует, что идти сквозь толпу денди также должен особенным образом. Он не может бежать или брести, у него должна быть особенная походка. Писатель и денди Бальзак провел в этой связи даже отдельное исследование «теории походки» и описал тип дендистского фланирования, при котором идущий должен: «держаться прямо, ставить ноги по одной линии, не уклоняться слишком сильно ни вправо, ни влево, незаметно вовлекать в движение все тело, легонько покачиваться, наклонять голову…»[25]

Символизм фланирования дошел до того, что денди гуляли с черепахой на поводке. Так, в жестокий век машин – «идущий медленным шагом под предводительством черепахи» декларировал свое нежелание участвовать во всеобщем бессмысленном беге в колесе прогресса.

Уайльд по своему духу был инноватором и перепридумывал окружающую действительность с удовольствием ребенка. Его стиль в одежде современники обсуждали не меньше, чем знаменитые парадоксы. Он даже прославился до того, как что-то написал. Как это у него получилось?

Одна из примет того времени – кардинальное изменение формата журналистики: невообразимая ранее скорость распространения новостей благодаря повсеместному внедрению телеграфа. Тиражи газет становятся регулярными и общедоступными, новости появляются уже на следующий день в публичном поле и становятся достоянием широкой общественности. Фотография с ее достоверностью все больше вытесняет на страницах газет и журналов привычные ранее рисунки. Публичность селебрити (тиражируемость информации) выходит на уровень, до этого невозможный.

Оскар Уайльд умело сочетает эпатаж в одежде, чтобы его заметили, и острословие, чтобы его цитировали. Луиза Джоплин, английская художница, современница Уайльда, вспоминает, что однажды он пришел к ней в гости с обвившейся вокруг его шеи змеей… Все вместе его действия последовательно, раз за разом создают запоминающийся образ человека необычного и эксцентричного, этот эффект в современном мире специалисты по пиару называют умением построить «личный бренд». И очевидно, что в Оксфорде Уайльд в этом добился определенных успехов.

По окончании университета он имеет свой собственный сложившийся стиль в одежде, который вскоре станет и предметом постоянных насмешек и карикатур на него в газетах. Что же это был за образ? Уайльд носил абсолютно не мейнстримные короткие бархатные бриджи – это были штаны до колен с чулками, дань эпохе Карла I. Сочетал с костюмами жилеты с подкладками ярких цветов. Носил необычные шляпы. Он много внимания уделял деталям: позолоченные пуговицы, пуговицы с разноцветной эмалью, кольца и перстни с камнями, галстучные булавки с аметистом, лимонного цвета перчатки, непременно цветок в петлице (подсолнух или знаменитая зеленая гвоздика) и трость с набалдашником из слоновой кости. Его излюбленной тканью был бархат. Вот как пишет современник о стиле Уайльда: «Этот костюм, который на других людях казался бы маскарадным (что и происходило с последователями Уайльда), на нем сидел превосходно. Он держался в нем очень непринужденно и выглядел первым джентльменом Европы»[26].

Известность Уайльда началась со светских салонов, именно на них он интуитивно или вполне намеренно сделал ставку. Открыл и свой салон вместе с приятелем, художником Фрэнком Майлзом. Салон без красивых женщин и знаменитостей существовать не может. И «первой леди» салона Майлза-Уайльда стала начинающая актриса, красавица и, как удачно, – любовница принца Уэльского Лилли Лэнгтри. Ее портреты рисовали лучшие художники Лондона, Майлз в том числе. В нее, возможно, был влюблен и Оскар, в то время он был особенно привержен театру – следит за всеми премьерами, дружит с актрисами, знакомится со знаменитой французской актрисой Сарой Бернар и заводит с ней элегантную дружбу.

Кроме необычного внешнего вида вторым непревзойденным оружием Уайльда в борьбе за внимание окружающих был его выдающийся талант собеседника. Очень скоро он стал царить в модных салонах Лондона и Парижа, ибо мало кто смог избежать обаяния как его самого, так и его искрометных, парадоксальных афоризмов. Бальмонт писал об этом феномене Уайльда: «Будучи блестящим как собеседник, он сумел добиться славы и признания в Париже – вещь неслыханная: чтобы англичанин был признан во французских салонах, где произносятся лучшие остроты мира, чтобы англичанин был признан в Париже, где все построено на нюансах и где так ненавидят англичан, что слово “англичанин” – синоним злобы и презрения, – для этого нужно было обладать из ряда вон выходящими личными качествами, и я не знаю другого примера такого триумфа английского писателя»[27].

Парадоксы Уайльда часто метили в викторианские условности и высмеивали обывательскую мораль. Уайльд как-то сказал: «Путь парадокса – это путь истины». В сущности, так оно и есть: парадокс – это способ задавать вопросы и подвергать сомнению ход привычных вещей. Подвергать сомнению общепринятые истины всегда было присуще Оскару Уайльду.

Его эстетские пристрастия становятся и предметом насмешек. В Лондоне Уайльд уже настолько известен как проповедник эстетизма, что его используют в качестве одного из прототипов героя-эстета комической оперы «Пейшенс, или Невеста Бартона» с музыкой Артура Салливана и либретто У.С. Гилберта (Patience; or, Bunthorne's Bride). Премьера оперы в Лондоне прошла в 1881 году и имела большой успех. Оперу везут на гастроли в Америку. И чтобы показать американцам настоящего эстета, у продюсеров появляется идея совместить постановку оперы в Америке с лекциями Оскара Уайльда о прекрасном. Уайльд принимает приглашение. Кроме лекционного материала он тщательно готовит и внешнюю часть своего шоу – в том числе шьет на заказ подбитое мехом с меховым воротником и манжетами зеленое пальто почти до пят, а к нему меховую шапку. Его визит подогревался в прессе по всем правилам пиар-кампании: анонсы в газетах, первые интервью еще на корабле, во время карантина сразу по прибытии в этом самом зеленом пальто и шапке. Из-под пальто выглядывала голубая рубашка с воротником в стиле лорда Байрона, на руке – массивный перстень с печаткой, он был так величественен, что один из репортеров решил, что Уайльд говорил с ними гекзаметром[28].

В эссе «Перо, полотно и отрава» (1889) Уайльд пишет: «Его отличала странная приверженность к зеленому цвету, которая всегда свидетельствует о развитых художественных наклонностях, когда она свойственна индивиду»[29]. В феврале 1892 года после премьеры «Веер леди Уиндермир» Уайльд вышел на сцену театра «Сент-Джеймс» с зеленой гвоздикой в петлице, несколько его друзей украсили себя таким же цветком. Символ был истолкован как принадлежность тайному обществу. Впоследствии один из молодых писателей из окружения Уайльда – Роберт Хиченс – написал и анонимно издал роман «Зеленая гвоздика», в котором сатирически описал Уайльда и его круг. В своих эстетических жестах Уайльд был последователен и всегда имел в виду какую-то определенную идею.