Уайльд мог покинуть помещение, если, по его мнению, оно было безвкусно обставлено, – он просто не мог там находиться. Есть легенда, что на смертном одре в номере убогого отеля в Париже он сказал об обоях в комнате: «Либо они, либо я». Эта реакция на аляповатые обои может показаться позой и желанием произвести впечатление. Но для Уайльда это было не так.

За последние двадцать лет появился целый ряд современных научных исследований о влиянии окружающей обстановки на ментальное и физическое здоровье человека. Например, в статье «Как интерьер влияет на ментальное здоровье» А. Смараковой, собрана подборка научных статей о влиянии среды на ментальное здоровье и психическое состояние: высокие потолки способствуют развитию абстрактного мышления и склонности мыслить более детализированно. Цвет действует на психику по-разному – красный возбуждает, а вот синий и зеленый успокаивают. Растения в помещениях снижают риск депрессии и даже повышают уровень эмпатии. Пространство не должно быть захламлено и забито мебелью – такие места вызывают дискомфорт и ощущение бардака в жизни. В медицинских исследованиях о влиянии больничной среды на пациентов сравнили темпы выздоровления пациентов в двух больницах: здание одной требовало ремонта, тогда как второе было свежеотстроенным. В новом и красивом помещении пациенты выздоравливали быстрее[7].

Очевидно, что чем выше чувствительность конкретного человека, тем сильнее он будет ощущать влияние таких факторов. Эстетическая красота и комфорт – такая же необходимость для хорошего самочувствия, как полноценное питание и свежий воздух. Так что слова Уайльда о том, что он «заболеет» в дурно обставленной комнате, ни разу не преувеличение. Ему действительно было физически тяжело находиться в негармоничной обстановке. Интенсивное переживание прекрасного побуждало Уайльда создавать красоту из всего, к чему он прикасался: от дизайна своей модной квартиры на Тайт-стрит, где им лично была продумана и подобрана каждая мельчайшая деталь, до создания моделей одежды для себя и своей жены, помимо, конечно, написания очень эстетских текстов. Это было его благословение и его проклятие: красота делала его изумительно счастливым, а ее отсутствие доставляло ему физические страдания. Тяжело осознавать, как мучительно ему было в тюрьме, куда он попал по несчастному стечению обстоятельств. Но и тогда, в тюремных стенах, он смог сохранить себя в основном благодаря двум вещам. Ему разрешили, хоть и не сразу, иметь книги и писать. И он написал свою знаменитую «Балладу Редингской тюрьмы» в защиту всех униженных и исповедь De Profundis о вероломстве романтической любви и о мучительной невозможности ей сопротивляться. И второе: пережитые страдания научили его видеть красивое в самом, казалось бы, невозможном: «Вы замечали, как прекрасны руки воров», – скажет он о тюрьме, когда выйдет.

Имя Уайльда попало в скандал в связи с обвинением в содомии, за что в итоге он был публично осужден и заключен на два года в тюрьму (закон, наказывающий за содомию, отменили в Англии в 1967 году). И дискуссии вокруг этой темы в связи с Уайльдом в истории литературы часто страдают унылыми попытками объяснить: почему он был таким? Писать об Уайльде и не высказаться по поводу его личной драмы не смог, кажется, никто. И только мудрый Борхес в своем эссе «Об Оскаре Уайльде» полностью промолчит об этой стороне жизни писателя, ограничившись лишь двумя словами – приговор и застенок. И напишет, что Уайльд – «взрослый, сохранивший невинность и несокрушимое доброжелательство к людям»[8].

«Подобно Честертону, Лэнгу или Босуэллу, Уайльд из тех счастливцев, которые вполне обойдутся без одобрения критики и даже благосклонности читателей, поскольку их припасенное для нас доброжелательство несокрушимо и неизменно»[9].

У каждого человека есть право на самоидентификацию. Кем же сам себя считал Оскар Уайльд? Символом. Искусства и культуры своего времени, как он скажет о себе в De Profundis. Что же это было за время?

В последнюю треть XIX века прямо на глазах формируется принципиально новый уклад жизни. На дворе – вторая промышленная революция, широкое внедрение новых технологий, повсеместное распространение электричества, железных дорог, телеграфа, появление звукозаписи, дирижаблестроение, бум химических открытий и медицины. Все это не только вдохновляло, но и пугало. Как сегодня с редакцией генома или искусственным интеллектом – люди терялись – человек на мотоцикле это все еще человек? Или машина?

Все это не только вдохновляло, но и пугало. Как сегодня с редакцией генома или искусственным интеллектом – люди терялись – человек на мотоцикле это все еще человек? Или машина? На фоне быстрого экономического роста – кризис веры в бога, политическая нестабильность, колониальные войны, времена, которые называли одновременно belle epoque – эпоха красоты и fin de siècle – ощущение конца века как конца света. Сама эпоха – сплошной парадокс.

В искусстве и литературе формируется явление, получившее название «декаданс», от французского décadence – упадок. Термин отражал ощущение, что в культуре и обществе присутствует некая атмосфера тлена, распада и конца времен. Новому течению были свойственны преемственность идей романтизма, стремление к смерти, эстетизм с его лозунгом «искусство для искусства», а также тяготение к имморализму и мода на демоническое. На внешнем уровне это было доминирование стиля, пристального внимания к форме художественного высказывания, пристрастие к внешним эффектам и вычурным формам. В консервативной академической среде новое явление декаданса воспринималось негативно, в декадентских мотивах обвиняли Гюго, Шарля Бодлера, Теофиля Готье. В 1884 году появляется роман Гюисманса «Наоборот», который становится манифестом нового течения. И в то же время это был период парадоксального ренессанса, своеобразный расцвет упадка. В литературе и искусстве появляются новые имена, новые идеи, все наполнено творческой энергией. Но энергией романтического свойства – то есть мрачной, апокалиптической, по своей природе – темной и тревожной. И как знать, возможно, декаданс был и коллективным бессознательным предчувствием последующих катастроф XX века.

Промышленный прогресс рубежа веков сломал старую картину мира и на обломках прошлых ценностей построил противоречивую новую реальность, в какой человек остро почувствовал, что он больше не хочет быть человеком. Ибо не видит в себе подобных высшую цель мироздания.

К английским писателям-декадентам относили и Оскара Уайльда.

We set the tunes, and the world follow

(«Мы ставим музыку, и мир ей следует»)

На рубеже XIX–XX веков художники заняты проработкой идеологии своего творчества не меньше, чем самим творчеством. Объединяясь в творческие союзы, они стремятся объяснить обществу свое отношение к реальности, зашифрованное в их произведениях. Художественные манифесты того времени касались формы, поэтики, визионерства в творчестве и, разумеется, философии искусства.

Настоящая литература всегда была носителем новых идей. В литературе присутствует большая сила, и не раз в истории какие-то книги запрещали, какие-то жгли и называли опасными.

Единовременно сосуществовали самые разнонаправленные течения в литературе: неореализм, неоромантизм, натурализм, декаданс, эстетизм, символизм. Вот как по-разному смотрят на задачи искусства два лучших драматурга Англии после Шекспира – неореалист Бернард Шоу и декадент-символист Оскар Уайльд:

«Театр не может доставлять удовольствие. Он нарушает свое назначение, если не выводит вас из себя»[10], – бескомпромиссно заявляет Бернард Шоу. В его драмах вопросы этики и морали всегда взаимосвязаны и подчинены социальной проблематике. Жизненная правда – цель произведения, поэтому задача драматурга – разрушать иллюзии зрителя, лишать его розовых очков. Сама упаковка, форма произведения не может быть важнее содержательной части.

И совсем иначе, но так же бескомпромиссно высказывается Оскар Уайльд: «Нет книг нравственных или безнравственных, книги или хорошо написаны, или написаны плохо. И в этом вся разница. У художника нет этических пристрастий. Этические пристрастия художника порождают манерность стиля. У художника не бывает болезненного воображения, художник вправе изображать все». И, наконец, «всякое искусство бесполезно»[11].

Бернард Шоу и Оскар Уайльд по-разному отвечают на старый вопрос об ответственности художника перед читателем: должна ли литература учить человека быть лучше, или искусство живет само по себе, рождаясь из бездны подсознания, и не может иметь какой-либо воспитательной функции в обществе и культуре. И если Шоу остается в консервативных рамках неореализма, то Уайльд провозглашает декадентский индивидуализм и стремится провести черту между искусством и тем, кто его воспринимает.

Человечество как никогда раньше в истории экспериментировало во всех направлениях науки, искусства, психологии, философии. И более чем когда-либо литература развивается под влиянием новых интеллектуальных философских и психологических конструктов. Что же это были за смыслы и идеи? Среди них: учение Шопенгауэра, философия позитивизма Спенсера, исследования генетической наследственности, учение Дарвина, Ницше, Фрейд и зарождение психоанализа, социалистические идеи, декаданс и эстетизм.

В основу декадентского мировосприятия легли философские мысли Шопенгауэра (1788–1860), Ницше (1844–1900), Бергсона (1859–1941), Фрейда (1856–1939).

Шопенгауэр считал этот мир худшим из миров, а его учение называют пессимизмом. Своеобразным манифестом европейского декаданса стал роман «Наоборот» Гюисманса (1884). Главный герой романа «Наоборот» изучает труды Шопенгауэра и находит их наиболее близкими своему мировосприятию: «Конечно, он был удовлетворен признанием социальной мерзости, но его возмущало расплывчатое врачевание надеждой на другую жизнь. Шопенгауэр был более точен, и его доктрина, и церковная исходили из общей точки; он тоже основывался на мирской несправедливости и гнусности; как и в “Имитации Иисуса Христа”, у него вырывался болезненный вопль: “Это поистине ужасно – жить на земле!” Он также проповедовал ничтожество существования, преимущество одиночества, внушал людям, что, кем бы они ни были, куда бы ни повернулись, – они останутся несчастными: бедняки из-за страданий, возникающих от лишений; богачи – от непреодолимой скуки, порожденной изобилием; однако он не проповедовал вам никакой панацеи, не убаюкивал никакими приманками, излечивающими неизбежные страдания. <..> Он восклицал в своем возмущенном милосердии: “Если бог создал этот мир, я не пожелал бы быть этим богом; нищета мира разрывала бы мое сердце”»[12]. «Наоборот» Гюисманса оказал сильное влияние на Оскара Уайльда, он даже как-то сказал: «“Наоборот” – роман, который я не написал».

Ницше был не менее драматичен, чем Шопенгауэр, его философские тексты отличают большое внимание к стилистике текста и афористичный язык. Литература забрала себе ницшеанские идеи сверхчеловека и смерти богов, с переходом в тотальный хаос: если бога нет, то можно всё. Русский поэт-символист Константин Бальмонт провел такую параллель: «Оскар Уайльд – самый выдающийся писатель конца прошлого века <..> в смысле интересности и оригинальности он не может быть поставлен в уровень ни с кем, кроме Ницше». Сравнение с Ницше неслучайно, многие отмечают сходство в игре парадоксами у писателя и философа[13].

Новоявленный фрейдизм сформулировал идею подсознательного, эдипов комплекс, либидо, сублимацию. Тайная жизнь подсознания, вытащенная на свет, навсегда изменила общепринятый взгляд на личность и понятие «я». Теперь, казалось, наконец были найдены глубинные механизмы, влияющие на психику человека. А искусство – это вытеснение, сублимация пережитого в сферу творчества. Новое «я» вместе с теорией спонтанной памяти Анри Бергсона породило в литературе метод «потока сознания».

Философия позитивизма (Спенсер, 1820–1903), рассматривающая общество как эволюционирующий организм, регулируемый естественным отбором, повлияла на формирование такого течения, как натурализм. Писатель-натуралист Эмиль Золя считал, что задача писателя – быть беспристрастным ученым, изучать в первую очередь организм человека. И человек предстает как существо исключительно физиологическое, движимое банальными инстинктами. А жанр натуралистов – «медицинский этюд». Нравственные понятия значения не имеют. Сам по себе метод быстро исчерпал себя, был слишком схематичным для литературы. Однако благодаря столь вызывающему художественному манифесту натурализм сразу привлек внимание к своему течению.

Натурализм и декаданс, а позднее символизм роднит общее ощущение фатальности жизни. И если в натурализме это торжество генетической предопределенности над свободой выбора, то декаданс и символизм закрепляли господство слепой судьбы, когда у зла нет никаких рациональных объяснений и причин, оно присуще просто самой природе бытия.

И, наконец, эстетизм в литературе формируется под воздействием идей Уолтера Пейтера и Джона Рёскина. Приверженцы эстетизма мечтали «преобразовать человека и общество на основах красоты». Под влиянием идей Рёскина находилось и «Братство прерафаэлитов», поэтов и художников, чьими работами восхищался Оскар Уайльд.

Движение прерафаэлитов – течение в английской поэзии и живописи. Его представители Уильям Холман Хант (1827–1910), Джон Эверетт Милле (1829–1896), Данте Габриэль Россетти (1828–1882) ставили своей целью поиск новых форм искусства в противовес общепринятым академическим нормам и правилам. «Братство прерафаэлитов» возникло как закрытое секретное объединение поэтов и художников, оппонирующих консервативному академическому сообществу. Искусство прерафаэлитов сегодня – признанная часть мировой культуры, но во времена Уайльда их художественные высказывания были предметом острых общественных дискуссий. Прерафаэлиты боролись и за свободу от викторианских ценностей – свода негласных социокультурных правил, бытовавших в викторианской Англии.

Оскара Уайльда относят к представителям поздневикторианской литературы (1880–1900) – этот термин в английском литературоведении отмечает годы позднего правления королевы Виктории и специфического «викторианского» уклада, характерного для времени ее правления[14].

Королева Виктория умерла в январе 1901 года, а Оскар Уайльд – 30 ноября 1900-го, на полтора месяца раньше.

Викторианский образ жизни отличал четко регламентированный формат поведения в общественной и личной жизни, когда все социальные взаимодействия подчинялись строгим правилам и ролям. Так, мужчина среднего и высшего класса видел целью своей жизни служение обществу, в то время как женская роль сводилась к семейному быту, ведению домашнего хозяйства, заботам о муже и детях, созданию домашнего уюта. В публичном пространстве идеальная женщина могла выражать себя в благотворительности и, возможно, в незначительном занятии творчеством, но ее общественная активность проходила в тени мужа. Ключевой особенностью этой культуры можно назвать английскую идиому Stiff upper lip («Не показывать свои чувства, что бы ни происходило»): в обществе было принято полностью контролировать свои реакции, скрывать эмоции, во что бы то ни стало соблюдать правила хорошего тона. Все это также касалось и соблюдения общепринятых норм в одежде. Говоря о викторианской эпохе, Рут Гудман, автор популярного нон-фикшена «Быть викторианцем» (How to be a Victorian), отмечает, что это была эпоха, когда в обществе шляпы и жакеты не снимались: Britain was a hat-wearing society («Британия была обществом людей в шляпах»). Это правило существовало в контексте A men put a hat when he went out to face the world. It was part of his personal armour («Мужчина надевает шляпу как броню, когда выходит на люди, чтобы встретиться с миром»)[15]. Одежда как способ транслировать свой образ мыслей сегодня особенно актуальна, но викторианцы предпочитали держать свои мысли при себе.

Женщины викторианской эпохи всегда носили корсеты, считалось, что это полезно для здоровья (на самом деле – нет), корсет также держал осанку: «сидеть в расслабленной позе было неприличным и даже близким к отсутствию моральных качеств»[16]. Приличная дама не могла выйти на улицу без перчаток, это было верхом легкомыслия и неприличия. Одежду, вышедшую из моды, отдавали прислуге, не следить за модой означало – одеваться, как прислуга.

Книга «Как быть викторианцем» – результат любопытного в литературе эксперимента: историк Рут Гудман не просто изучала привычки и нравы общества в прошлые эпохи (местами весьма странные), но проживала их на собственном опыте. Так, в викторианском обществе считалось, что через поры в тело попадает инфекция, а горячая вода способствует тому, что поры открываются, поэтому частые ванны опасны.

Чтобы сохранять тело в чистоте без воды, прибегали к частой смене нижнего белья, само нижнее белье было из хлопка или льна, и по сути оборачивало все тело (от чулок до исподней рубашки). Это белье меняли ежедневно, а по возможности несколько раз в день. Также использовали сухое обтирание тела чистым льняным полотенцем. Автор подтверждает, что это превосходный способ держать тело в чистоте. В целях эксперимента она однажды провела четыре месяца без мытья, просто ежедневно меняя нижнее белье и, как по-викториански заметила профессор, – никто не жаловался.

«Как быть викторианцем» – книга не только о прошлом, но и о нас. О том, что мы принимаем за норму. И каким странным может оказаться привычное, если взглянуть на него всего лишь из другой эпохи.

В 1898 году барон Уолтер Ротшильд доехал до Букингемского дворца на экипаже, запряженном зебрами. Он был человеком, который мог себе позволить странности. Но его эпатажная прогулка не была самодурством, он увлекался биологией и проводил научный эксперимент, доказывавший, что, вопреки распространенному мнению, зебры поддаются дрессировке.

Таков был новый век. Развитие прогресса смущало приверженцев традиций и консерваторов, вызывало энтузиазм мечтателей и инноваторов и создавало исключительно новую среду для творчества.