«Вампир с улыбкой херувима ясной».
Появление такого резонансного персонажа, как Чайльд-Гарольд, в свете эпатажного образа его автора породило культурный феномен байронизма – романтического течения, ставшего нарицательным, для которого было свойственно настроение «мировой скорби». Независимость Байрона, его облик пресыщенного, циничного, но и страдающего аристократа, сердцееда, денди, пламенного борца за свободу сделали его притягательным примером для подражания. Многим было лестно прослыть «байроническим типом», и многие молодые люди стремились быть на него похожими.
При внешней напускной позе цинизма и пренебрежения к мнению других романтики, наоборот, болезненно оценивали производимое ими внешнее впечатление, были мнительны и самолюбивы. Нескончаемые романтические влюбленности были и способом постоянно подпитывать ощущение своей значимости и исключительности, в котором они были не уверены. И, конечно, делали каждое мгновение жизни более насыщенным.
Байронический герой, как всякое заметное социальное явление, не избежал и многих пародий, полная неспособность посмеяться над собой делает его уязвимым для мировоззрения, не склонного к пессимизму и упадничеству. Вместе с тем байронический герой – своеобразный дух времени: он появляется под пером Байрона как реакция на Пиренейскую войну, в которую были вовлечены Испания, Португалия и Англия. Во время своего путешествия Байрон был свидетелем всех мерзостей войны: разрушений, упадка и множества бессмысленных смертей. И этот факт – неотъемлемая часть байронической позы: молодой герой, умный, образованный и с сильным моральным запросом на справедливость, видит, до какой степени человечество не соответствует своему высокому предназначению. Этот трагический разрыв между тем, на что способен человеческий гений, и тем, насколько бесконечным чудовищем может быть человек, и есть отправная точка байронического (в своем корне – гамлетовского) отчаяния.
Впоследствии байронический герой был растиражирован в литературе и безошибочно узнаваем в угрюмых и сложных характерах мистера Рочестера из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, Хиттклифа в «Грозовом перевале» Эмили Бронте, отпечаток байронизма присутствует в Евгении Онегине («Евгений Онегин», А.С. Пушкин) и в Печорине («Герой нашего времени», М.Ю. Лермонтов) и других.
В силу своей исключительной серьезности и драматизма байронический герой стал и поводом для пародий. В определенном смысле даже персонаж Карлсона, который живет на крыше, – юмористическая аллюзия на дендизм и байронизм. Этот «мужчина в самом расцвете сил» вел себя по правилам заправского денди: безупречно владел собой («Спокойствие, только спокойствие»), достигнув впечатления, исчезал, но обещал вернуться, поражал своей оригинальностью и необычной таинственной жизнью где-то высоко на крышах.
Одна из пародий на «Джейн Эйр» – рассказ Фрэнсиса Брет Гарта «Мисс Микс». Он описывает появление байронического героя «мистера Рожестера» самым комическим образом:
«Я выпила семь чашек; когда я принималась за восьмую, я услыхала треск, и следом за тем в разбитое окно в комнату кто-то прыгнул.
Этот треск отнял у меня самообладание.
Экономка наклонилась ко мне и шепнула:
– Успокойтесь. Это м-р Рожестер, он предпочитает входить иногда таким образом. Он шутит, ха! ха! ха!
– Это и заметно, – спокойно возразила я. Свободный порыв возвышенной души, порывающей нити, накладываемые обычаем. И я обернулась к нему. Он ни разу не взглянул на меня. Он стоял спиною к камину, ярко освещавшему его геркулесовскую фигуру. Лицо его было мрачно и выразительно; нижняя его челюсть была широкая и замечательной величины. Я была поражена его громадным сходством с гориллою. Внимательно следила я за тем, как он своими мускулистыми пальцами рассеянно вязал узлы из кочерги. Вдруг он повернулся ко мне.
– Находите ли вы меня красивым, юная барышня?
– Вы не классически красивы, – возразила я спокойно, – но в вас есть, если я могу так выразиться, отвлеченное мужество, искренний, цельный барбаризм, который, поглощая естественность… – но я остановилась, потому что он зевнул в эту минуту и показал при этом чрезмерную величину нижней челюсти; я заметила, что он уже забыл обо мне».
В марте 1812 года вышли из печати две первые песни «Паломничества Чайльд-Гарольда», которые, по выражению самого Байрона, «застали его знаменитостью». Ему не сразу удалось найти издателя – поэма была слишком вызывающей. Но также в тексте были: восточная экзотика, дворцы, сады, кораблекрушения, рабыни, убийства, кутежи, запретная любовь, живописные турки – все это хорошо продавалось. На Джона Мюррея, успешного издателя Вальтера Скотта и Джейн Остин, поэма произвела впечатление литературы, которая соответствует запросу читающей аудитории на «сильные потрясения», а значит, будет иметь успех.
Мюррей принадлежал к издательской династии и был опытным издателем. Он тщательно спланировал и подготовил явление «Паломничества Чайльд-Гарольда» читающей публике. Впоследствии Байрон, отдавая дань профессионализму Мюррея в литературном мире, говорил о нем как об «Анаке среди издателей» (Анак – гигант). Мюррей лично разослал текст поэмы нескольким влиятельным и значимым литераторам своего времени, чье мнение задавало тренды в литературных салонах. Так поэма попадает к банкиру и поэту Роджерсу, который в свое время впечатлил свет довольно неплохой поэмой. Его противоречивое мнение о «Паломничестве Чайльд-Гарольда» только подогрело любопытство к новинке: «Вот вещь, которая, несмотря на свою красоту, никогда не будет иметь успеха у публики; никому не понравится этот недовольный, плаксивый тон и беспутный образ жизни героя»[96]. Он также поделился поэмой с леди Каролиной Лэм, у которой был свой салон. И та в свою очередь рассказала о скором выходе некоей новой поэмы, которая поражает своей необычностью.
Тем временем Байрон, увлекшийся политикой, произносит в Парламенте свою знаменитую речь в защиту луддитов. К ней есть вопросы, но кого это волнует – он попадает в поле публичного интереса. После речи Мюррей отложил на несколько дней уже анонсированную мартовскую публикацию поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», чтобы еще немного подогреть ожидания.
Первое издание разошлось за три дня. А леди Лэм вскоре стала очередной любовницей Байрона. Сцена жизни Байрона на глазах меняется – слава открывает ему двери самых аристократичных домов Лондона, женщины от него без ума и буквально падают в обморок при встрече с ним, он появляется в свете в маске холодного отрешенного страдальца, одетый в черное, подражая его любимому Гамлету, в ореоле демонического гения. Ему двадцать четыре года.
Неожиданность этого литературного успеха была не такой и неожиданной. Поэма попадает в тренд и в части формы, и в части содержания. Чайльд в имени главного героя поэмы – средневековый титул молодого аристократа, по сути: молодой лорд. Поэма была написана в старинной форме девятистрочной, так называемой спенсеровой строфы (названной по имени поэта XVI века Эдмунда Спенсера, он использовал инновационную метрику стиха в поэме «Королева фей», модернизировав строфу французской баллады). Присущее спенсеровой строфе сложное чередование рифмы эффектно поражало своей суровой средневековой ритмикой. Картины жизни в Испании и Португалии вызвали живейший интерес из-за Пиренейской войны, разразившейся в 1808 году. По содержанию это был вызов консервативному мировоззрению – молодой и дерзкий англичанин путешествует по Европе 1812 года и дает оценку происходящего глазами нового поколения. Метафорически сенсацию «Паломничества Чайльд-Гарольда» можно сравнить с эффектом знаменитой речи Греты Тунберг How dare you…