Когда я приступала к написанию этой книги, мне хотелось детально представить приблизительную траекторию терапевтического процесса c нарциссической личностью, а также детально разобрать рабочие терапевтические тактики и «ловушки», в которые попадает терапевт в такой работе. Однако позже я пришла к решению не делать этого из этических соображений – каково, например, было бы читать такую книгу реальным или прошлым клиентам, а также клиентам потенциальным? Поэтому здесь я ограничусь лишь изложением некоторых соображений. Мне хочется также сказать, что единой, «самой правильной» траектории терапевтической работы с нарциссически организованной личностью не существует, они очень разные и во многом зависят от личности терапевта, его терапевтического почерка. Так, мне доводилось видеть случаи успешной терапевтической работы, построенные на основе самых разных тактик и выполненные самым разным профессиональным почерком. Поэтому здесь я не претендую на изложение абсолютных истин – я всего лишь делюсь своими собственными наблюдениями и находками, и то довольно кратко.

Во-первых, как мне кажется, важно уделить значительное внимание и время построению контакта и созданию рабочих терапевтических отношений с таким клиентом. Для него сама по себе задача построения отношений является весьма трудной и вызывающей значительное напряжение. Такой человек насторожен в отношении контакта – любой контакт, связанный с реальной или потенциальной близостью, воспринимается как угроза насилия. Нарциссическому клиенту весьма тяжело дается самораскрытие, а Внутренний Ребенок, как мы уже неоднократно говорили, изолирован и застыжен. Поэтому быстрый переход к работе с ним, а также к работе с чувствами и переживаниями, чреват быстрой активизацией агрессивных защит.

Для меня построение терапевтического контакта с личностью (нарциссической) похоже на приближение к укрепленной крепости. Да, у нее толстые стены, высокие башенки, с которых смотрят лучники со стрелами, готовые атаковать чужака. Я точно знаю, что глубоко в подземелье этого замка заточен полумертвый ребенок. Однако я также очень хорошо знаю, что если я буду пробиваться силой в ворота замка, то буду тут же остановлена градом стрел – меня туда просто не пустят.

Пробиваться в ворота замка означает пытаться атаковать защиты; такое поведение справедливо рассматривается нарциссической личностью как очень агрессивное, в особенности тогда, когда она уловит, куда пытается добраться терапевт – до самой уязвимой и одновременно самой позорной точки во всем укрепленном замке (я имею в виду Внутреннего Ребенка и связанные с этим Ребенком так называемые «слабые» чувства).

Поэтому наиболее подходящей терапевтической тактикой мне кажется неторопливое продвижение вперед, по направлению к замку, с демонстрацией уважения ко всему, с чем мне приходится встречаться. Это похоже на то, что к замку приближается чужестранец, который осознает, что в замке свои обычаи, свой язык, свое мировосприятие, своя пища и т. д. И этот чужестранец ведет себя тактично и уважительно, с доброжелательным интересом относясь к этим обычаям, языку, мировосприятию и т. д., искренне пытаясь понять их настолько, насколько ему готовы идти навстречу и что-то объяснять; иначе говоря, он «не лезет со своим уставом в чужой монастырь», а с уважением пытается уловить здешние порядки.

На практике это реализуется, например, в выражении уважения к защитам. Ни одна из них не является бессмысленной – психика изначально вырабатывает их не для того, чтобы навредить, а для того, чтобы сохранить себя. Если, фигурально выражаясь, у этой крепости настолько толстые стены и так много лучников, поставленных для ее охраны, значит, в свое время уровень угрозы, исходящей извне, был настолько высок, что понадобились все эти сооружения (можно только посочувствовать тому, в условиях каких угроз в свое время развивалась эта личность). Конечно, защиты помогли выжить тогда и помогали еще долгое время спустя – однако теперь они, конечно, делают личность весьма ригидной и негибкой и мешают творческому взаимодействию с миром. Однако критиковать их и пытаться обрушить означает не брать в расчет того факта, что на текущий момент имеются только эти защиты и что лишиться их означает убрать у личности единственную имеющуюся в ее распоряжении (и проверенную временем!) опору. Отсюда простое правило – не стоит ни критически относиться к имеющимся на текущий момент защитам, ни пытаться их обрушить. Со временем, когда в ходе терапии нарастут другие опоры, более адаптивные и гибкие, отпадет необходимость в старых, центр тяжести просто сместится со старых конструкций на новые. (Сейчас вспоминается: когда я только училась клиент-центрированной терапии, моя наставница Наталья Некрылова говорила так: «Не стоит подгибать у клиента больную ногу, на которую он опирается, до тех пор, пока в ходе терапии не вырастет здоровая»). Занимать такую позицию по отношению к защитам означает уважать их. В особенности в этом нуждается именно нарциссическая личность, которая вне защит поразительно хрупка и беззащитна – примерно так же, как улитка без домика.

Приближение к нарциссической личности (в том числе и с уважением) требует от терапевта определенной устойчивости по отношению к обесцениванию (и идеализации, конечно, тоже, но в первую очередь именно к обесцениванию). Устойчивость эта предполагает способность не поддаваться стыжению и «двойкам» и «колам», которые выставляет терапевту такой клиент, которая обеспечивается в первую очередь способностью воспринимать обесценивание как феномен клиента, а не как «объективную реальность». Есть сочинение Л. Н. Толстого «Греческий учитель Сократ»[6], один из эпизодов которого иллюстрирует похожее отношение.

«Раз она (Ксантиппа, жена Сократа. – А. А.) бранилась, бранилась, а Сократ все молчит; досадно ей стало, и она со злобы вылила на него ушат помоев.

– Ну, так и есть, – сказал Сократ, – был гром, а после грома дождь. – И стал вытираться».

Конечно, приведенный отрывок не стоит понимать как буквальное руководство к действиям терапевта. Однако он показывает не включенную в содержание, транслируемое партнером по общению, позицию, отношение к тому, что происходит у клиента (брань и проклятия), как к феномену. Сократ не пытается спорить с Ксантиппой, оправдываться, он не уязвляется ее бранью и не нападает в ответ, и – самое главное – он не пытается примерить на себя все то, что она говорит. В терапии нарциссическая личность воспринимает терапевта через призму своих защит. Обесцениванием она справляется с какой-то внутренней бедой – страхом перед контактом, стыдом, переживанием своей беззащитности, вообще серьезным дискомфортом, природы которого она может не понимать. Ее обесценивание говорит только о том, что в данный момент ей очень плохо. Принимать все, что она говорит, на свой счет попросту опасно. Гораздо важнее попробовать понять, какая внутренняя беда клиента стоит за той отравленной стрелой, которую он посылает в терапевта. Будучи раненым, деморализованным, затопленным стыдом, испуганным, терапевт теряет способность занимать позицию наблюдателя по отношению к феноменам клиента и по отношению к терапевтическому взаимодействию, вести себя как взрослый, а не как испуганный раненый ребенок. Многие терапевты по собственному опыту знают это специфическое трансовое состояние, в котором невозможна терапевтическая позиция, – состояние, вызванное атакой со стороны нарциссической личности. Сохранение устойчивой, взрослой позиции – важное условие работы с агрессией нарциссической личности, да и работы с ней вообще.

Отдельно хочется отметить ситуацию (весьма нередкую в терапевтической работе с данной категорией клиентов), когда и защиты, и опоры такой личности развиты очень плохо. Так, в этом случае нарциссическая личность страдает от неуверенности в себе, в своих суждениях и позициях и – что самое важное! – в адекватности собственных чувств. Когда с ней обходятся неприветливо или забывают о ее интересах, она склонна думать, что она выглядит и ведет себя настолько ущербно, что люди игнорируют ее или обходятся с ней дурно. Когда в пункт самовывоза приходит дурно упакованный или испорченный товар и такому человеку отказывают в возврате, он склонен подумать, что у него настолько жалкий вид, что люди выбирают плохо с ним обходиться и что с кем-то другим они бы точно не поступили так. Если нарциссически организованной девушке не везет с проявлениями мужского внимания, активизируется внутренняя агрессия, направленная на себя, и она склонна объяснять происходящее тем, что она «не женщина, а кусок дерьма» (на самом деле дело не в том, что она ничтожна как женщина, а в том, что невербально, сама того не замечая, она транслирует: «Не подходи ко мне, я не буду этому рада»). Подобная картина в большей степени характерна для дефицитарной вариации нарциссизма, однако может встречаться и в классическом его варианте. Поразительным для меня является сочетание высокомерия, гордыни и крайней неуверенности, которая хорошо заметна в этом случае. Даже паузы, которые наступают в диалоге с терапевтом, кажутся такому человеку пугающими – он фантазирует о том, что сморозил глупость и что терапевт «выпал» от этой глупости «в осадок» и потому молчит. Его чувства и реакции в тех или иных ситуациях, включая ситуации взаимодействия с терапевтом, кажутся ему нелепыми, инфантильными и отталкивающими. В таких ситуациях, прежде чем приступить к более глубокой работе, я уделяю самое серьезное внимание укреплению личностных опор и снижению градуса газлайтинга, используя при этом самые разнообразные способы, за которыми стоит одна и та же интенция – поддержка клиента и нормализация его чувств настолько, насколько это оказывается возможным. Мне кажется важным это делать еще и потому, что иначе дальнейшая работа может оказаться затруднительной из-за того, что клиент не вынесет предстоящей ему эмоциональной нагрузки; ему нужна достаточная опора для этого и хотя бы до какой-то степени большая уверенность в нормальности и адекватности собственных чувств. Как правило, работа по укреплению личностных опор занимает довольно длительное время; когда клиент немного окрепнет, я двигаюсь с ним дальше в направлении углубления процесса – однако укрепление опор еще очень долго остается важной, актуальной задачей. Ее результатом (который я с удовольствием наблюдаю со временем) является то, что клиент начинает себя чувствовать среди людей в большей безопасности и учится давать адекватный отпор в случае нарушения его границ, причем в уверенной манере без нападения на людей или обесценивания (что часто бывает со страху). Я всегда отзываюсь на рассказы о том, как клиент это делает, с удовольствием отмечая, как красиво это было сделано (конечно, тогда, когда правда вижу эту красоту). Удивительно, но часто это действительно бывает красиво даже с эстетической точки зрения. Не буду здесь описывать конкретных приемов, которые используются для поддержки клиента и укрепления его опор; скажу лишь, что нарциссическим клиентам очень трудно бывает ориентироваться во всем, что связано с границами, а также с уважением относиться к собственным непосредственно возникающим чувствам. Если человек кажется им агрессивным и пугает их, например, они начинают стыдить себя за этот страх, а впоследствии оказывается, что страх этот их не обманывал. Все это – следствие газлайтинга собственных чувств. Если такому человеку не дали сдачи в магазине или на рынке, он может не потребовать ее из страха показаться жадным (и, соответственно, бедным), и этот страх он будет испытывать и в случае, если потребует ее. Именно из этого страха и связанного с ним стыда может происходить агрессия и высокомерие, с которым они эту самую сдачу требуют. Впоследствии ему гадко вспоминать этот эпизод, потому что он по-прежнему не на своей стороне: он стыдит себя за мелочность. От терапевта требуется немало изобретательности для того, чтобы решить описываемую здесь задачу поддержки и нормализации его чувств, в особенности учитывая то, как трудно нарциссически организованной личности и запрашивать, и брать поддержку. Однако в случае ее успешного решения клиент начинает получать большое облегчение от встреч с терапевтом и доверять ему гораздо больше.

Однако вернемся к тому путешествию, которое совершает терапевт, – путешествию во внутреннюю страну клиента, во внутреннее пространство его личности.

Второе, о чем мне хотелось сказать, это то, что первый субъект внутреннего пространства личности, который встречает терапевта внутри крепости, когда ему удается туда попасть, – Внутренний Менеджер, и настроен он обычно настороженно, если не агрессивно. «Зачем вся эта терапия, я не верю в нее, объясните, как это работает?», «Докажите мне, что вы профессиональны и я могу вам довериться», «Скажите, что мне делать, а не задавайте глупых вопросов» – вот несколько высказываний из всего многообразия того, как он проявляется в контакте. Важно найти слова и аргументы, которые будут понятны этой части, и выразить уважение к ней – во-первых, она действительно делает и делала для внутренней системы очень многое и по-своему пеклась и печется о благополучии клиента. Во-вторых, если терапевт не отнесется к ней с уважением и интересом (а ведь у нее и вправду есть присущие только ей уникальные особенности – во Внутреннем Менеджере также выражается неповторимая индивидуальность личности клиента), не попробует понять ее потребности и мотивы – контакта с детской частью ему не видать как своих ушей. Внутренний Менеджер его просто дальше не пустит.

Хочу отдельно остановиться на нескольких моментах, связанных с терапевтической работой со Внутренним Менеджером.

Менеджер (внутренний управляющий) нуждается в признании и обозначении собственного вклада в выживание и адаптацию. Вклад его действительно огромен, я не считаю, что, выражая признание этого вклада и вообще намерений этой части, кривлю душой. Другое дело, что Менеджер ориентируется не на истинные потребности Ребенка, а на социальные стандарты, и отказывается всерьез воспринимать его чувства. Но я не выступаю здесь с критикой, мне важно установить контакт с этой клиентской частью и выразить искреннее уважение к ней, тем более что без этого терапевтический процесс на более глубоком уровне не состоится.

Работа с Менеджером тактически предваряет работу с детской частью. Так происходит и потому, что клиенту легче ощутить и описать собственную менеджерскую часть, чем детскую, и потому, что именно Менеджер не пускает терапевта дальше и глубже, к детской части; он своеобразный ее охранник (охранник очень агрессивный, от которого сильно достается и Ребенку, и чужаку, который пытается до Ребенка добраться). Если в ходе терапевтической работы (в особенности на ранних ее стадиях) терапевту случайно удается обмануть бдительность этой части и установить диалог с Внутренним Ребенком, вслед за этим неминуемо последует волна агрессии от Внутреннего Менеджера в характерном для него духе – с жесточайшим обесцениванием терапевта, с уколами в адрес детской части терапевта, а нередко и с обрывом терапевтических отношений.

Для терапевта исключительно важно идентифицировать агрессию Менеджера и отнестись к ней с признанием, так как нередко она вызывает у клиента смешанные чувства. Так, Менеджер может впасть в ярость из-за того, что что-то, происходящее в контакте с терапевтом, не подходит ему (например, ощущается как унижение). Одновременно во внутреннем пространстве может ощущаться газлайтинг этой эмоциональной реакции: «Что ты орешь как ненормальный? Зрелые клиенты так себя не ведут». Клиент затормаживает выражение ярости. Терапевт при этом наблюдает весьма выразительную картину: клиент чуть не трясется и плачет от злости, которую не выражает вслух, при этом он выглядит как лошадь, закусившая удила. Видно, как он сдерживает огромный объем напряжения. К следующей сессии клиент и вовсе может исчезнуть, так и не выразив никак своих чувств и не разместив собственный дискомфорт. Кажется, излишне говорить, как много облегчения и разрядки мог бы принести более открытый диалог. От терапевта требуется определенная внутренняя устойчивость для того, чтобы быть готовым встретиться с агрессией, не «падая» при этом с головой в детский страх, обиду или боль (и не пытаясь потом из этой боли агрессивно защищаться). Продвижение клиента в терапии не может состояться, если клиент тратит все силы на сдерживание собственных эмоций и газлайтит их.

Если агрессия скрыта (что часто бывает при дефицитарных вариациях нарциссизма), важно найти способ вывести ее наружу. Когда я сейчас пишу эти строки, вспоминаю одного молодого человека, с которым работала достаточно долго как терапевт. В начале нашего взаимодействия он вел себя настолько мило и приветливо, что это даже казалось зловещим. Много позже оказалось, что его мать в воспитании делала особенный упор на то, что ее сын должен быть исключительно любезным в общении, в особенности с женщинами (иначе он будет «ублюдком и чмом»). Контактируя с людьми, он часто злился на них или садистическим образом внутренне издевался над ними, но никогда не показывал этого. Его любезность была не более чем Фальшивым «Я». На одной из сессий он внезапно стал высокомерно отчитывать меня, и я помню, как расхохоталась в ответ от неожиданности и облегчения, которое тут же почувствовала. Удивительно, что он не был задет моим хохотом; он начал сам улыбаться, ему явно понравилось, что я не рассыпалась и не стала защищаться. Контакт сразу стал живым – как будто прошел ливень, и небо очистилось.

Однако продолжим. Во время этого путешествия во внутренние пространства клиента с самого начала терапевт также будет иметь дело с Фальшивым «Я», которое, по правде сказать, проявляет себя в контакте довольно неприятным образом. Я стараюсь не вступать с ним в конфронтацию, насколько это вообще представляется возможным, отмечаю, что вижу те достижения и сильные стороны, которые имеются. Однако я никогда не вкладываю в этот контакт много своей энергии. Эта часть ощущается как неживая, фасадная. Я признаю, что этот фасад а) внушителен и б) в свое время для чего-то понадобился, то есть у внутренней системы были свои резоны для его создания (хотя об этом прямо не скажу вслух до тех пор, пока меня прямо не спросят: на более поздних этапах терапии у клиентов обычно возникают вопросы относительно того, как я отношусь к этой их части). Мне кажется ненужным «поливать» это «пластмассовое дерево» и вообще уделять ему много внимания до поры до времени (пока центр тяжести во внутреннем пространстве не изменится за счет того, что сместится в сторону детской части). Самая главная задача на этом этапе терапии – получить возможность «выманивать» Внутреннего Ребенка, посылать ему сигналы о том, что я тут, без того, чтобы подвергаться агрессивным атакам Внутреннего Менеджера и Фальшивого «Я», которые не пустят меня дальше ни на шаг.

В моем опыте имеется несколько хорошо работающих тактик, помогающих «договориться» с Внутренним Менеджером и получить его разрешение продвигаться дальше. Описывать их я не стану здесь – по соображениям этического характера (хотя искушение было велико).

Важная работа, которая исподволь, незаметно для защит начинается с самого этапа установления контакта и может идти гораздо активнее после того, как снижается сопротивление, заключается в установлении связи с Внутренним Ребенком. Эта работа особенно сложна в тех случаях, когда этот субъект внутреннего пространства изолирован и находится в безжизненном состоянии (а не проявлен и подвергается очевидной агрессии).

Каким образом можно установить связь с Внутренним Ребенком, «выманить» его? Если этот Ребенок изолирован, то он представляет собой скрытую психическую реальность, о которой понятия не имеет нарциссическая личность. Фактически терапевт замечает и отражает ту реальность, о которой сам человек не знает. Поэтому в этом деле клиент не помощник терапевту. Когда Внутренний Ребенок начинает откликаться (появляются непонятные и, как клиенту кажется, беспричинные слезы, неожиданные эмоции, телесные реакции, которых не было раньше), клиент оказывается деморализованным – он не понимает, что делает терапевт, и не может найти очевидного подвоха в его словах, пугается того, что не может контролировать происходящее (по крайней мере, целиком), однако он не может не замечать того, что после сессий ощущает себя живым, что приносит ему серьезное облегчение. На этой фазе терапии Внутренний Ребенок начинает давать о себе знать в сновидениях, в неожиданных для клиента эмоциональных реакциях между терапевтическими сессиями. У клиента может появиться страх зависимости от терапевта (страх, в общем, небезосновательный).

Однако вернемся к вопросу, какими способами можно установить связь с Внутренним Ребенком. Их много, все они довольно творческие, часто найти то, что сработает, можно прямо на ходу, во время сессии, действуя интуитивно. Здесь я очень коротко упомяну лишь несколько из них.

В невербальных проявлениях клиента обязательно сквозит состояние Внутреннего Ребенка. Оно проявляется, прежде всего, в самых непосредственных невербальных реакциях (например, в проблеске в глазах, отражающем живой интерес или хотя бы просто оживление, в улыбке, в которой, помимо высокомерия, заметно что-то еще, совсем иное, в интонациях грусти или внутреннего мучительного состояния, в сгорбленности или других особенностях позы). Важно различать невербальные сигналы Фальшивого «Я» (на которые я обычно очень мало реагирую) и проявлений «Я» аутентичного, в которых нарциссическая личность сходна с маленьким ребенком (именно на них я реагирую в первую очередь). Невербальные сигналы, которые распознает терапевт, важно отразить (обозначить) в эмпатической, мягкой форме, чтобы снизить вероятность сопротивления и реакций стыда у клиента (с последующим разрывом контакта). Здесь терапевт работает как зеркало, дающее возможность увидеть глубоко скрытые от самого клиента (или игнорируемые им) аспекты его внутренней реальности. Одновременно это обращенные на клиента неосуждающие глаза: «Я тебя вижу».

Внутренний Ребенок часто (хотя и не всегда) отражается в непосредственных, спонтанных реакциях «хочу» или «не хочу», «нравится» или «не нравится» – за исключением, конечно, всего того, что связано с внешними социальными стандартами (например, когда клиент говорит, что очень хочет купить дорогие часы, потому что их носят «действительно состоявшиеся люди», – из такой реплики тоже можно извлечь полезный результат, исследовав то, как сам клиент будет себя чувствовать, став обладателем таких часов, но это все же не совсем то, что я имею в виду). Здесь я в первую очередь говорю о таких феноменах, как например: клиент сообщает, что в детстве ему очень нравилось выжигать по дереву (лепить из пластилина детализированные фигурки, шить, готовить пирожки и т. п.). Очень заметно, как он оживает, когда говорит об этом. В этом и проявляется «мне очень нравится». Задачей терапевта, как мне кажется, является максимальная поддержка (прежде всего, отчетливо выражаемая именно невербально, в виде улыбки, теплоты интонаций и общего оживления) того эмоционального проблеска, который появляется в клиенте. То есть здесь не надо расспрашивать о нюансах рецепта пирожков, а скорее важно откликнуться эмоционально. Я также могу с улыбкой спросить: «А что вам в этом особенно нравилось?» Довольно часто вслед за этим клиент обесценивает собственное оживление или сам контакт: «В моем возрасте я уже не стану заниматься такими глупостями» или «Ерундой мы с вами сейчас занимаемся». И теперь можно заняться этим процессом, например, отразив клиенту, что огонек в его глазах, который я увидела, когда мы говорили «о пирожках», сейчас потух, и спросив, как он чувствует себя сейчас, когда говорит слово «ерунда». Кроме того, такая феноменология открывает путь к исследованию вместе с клиентом его внутренних диалогов (и, соответственно, внутренних частей и отношений между ними).

Естественно, проявление живого «хочу» / «не хочу» и «нравится» / «не нравится» сквозит не только в детских воспоминаниях (хотя там их обычно легко удается найти, ведь в детском возрасте Внутренний Ребенок был проявлен в значительно большей мере, нежели на текущий момент). Их можно найти и в текущем моменте. Например, клиент может заметить, что он радуется (сегодня) длительной прогулке по мокрому после дождя парку или, например, тому, что ему удается почувствовать вкус какой-то еды и полностью насладиться им (хотя обычно у него нет аппетита, а вкус и аромат пищи ощущаются очень притупленно). Ему может доставить непонятную для него радость созерцание того, как мама-лебедь медленно проплывает по пруду в сопровождении выводка своих малышей. Вдыхание аромата свежеприготовленных круассанов, доносящегося из приоткрытой двери пекарни. Звуки скрипки уличного музыканта, которые глубоко трогают, и совсем непонятно, почему… Он ведь не солист симфонического оркестра… Общение с лошадью во время визита в деревенскую конюшню, прикосновение к ее горячей шерстистой шее, розовому носу, ощущение ее мягких доверчивых губ, когда она берет с раскрытой ладони яблочко или сухарик… Все эти переживания глубоко живые, и в них сам клиент может прикоснуться к живому ощущению жизни и к контакту с другими людьми, с природой, с миром в целом, в них он перестает ощущать себя глубоко одиноким, отрезанным от мира существом.

Иногда то, что говорит клиент, звучит не столь ярко и впечатляюще. Например, он скажет вам, что ему нравится строить домики из спичек или деревянных шпажек, что это монотонное занятие, которое успокаивает. Здесь снова есть большое место для проявления интереса и желания уловить, какое это успокоение, что это за состояние, которое приходит вместе с монотонным занятием со шпажками, чем именно оно нравится клиенту, с какими внутренними дискомфортами оно помогает справиться (если посмотреть по контрасту состояние покоя и состояние стартовое, из которого он начинает заниматься шпажками). Монотонные занятия и покой, на первый взгляд, кажутся менее впечатляющими по сравнению с глубоким волнением, вызываемым, например, скрипичной мелодией, однако на практике это совсем не так. Иногда клиентам справедливо кажется, что терапевт ждет от них каких-то впечатляющих переживаний и что ему гораздо менее интересны переживания, которые расположены в ином регистре. Внутренним ориентиром для реакций терапевта должен быть реальный процесс клиента, а не представления о том, каким он должен быть, чтобы нравиться терапевту.

Возможность доступа к переживаниям Внутреннего Ребенка дает также творческая продукция клиента и любые его искренние пристрастия. Например, клиенту может нравиться выражать себя в живописи, литературном творчестве, танце, написании стихов, создании своеобразной одежды и т. п. Ему может нравиться заниматься исторической реконструкцией и фехтованием, разведением улиток, рыбок или цветов, реставрацией мебели или столярным делом. Нередко он не выставляет все это напоказ (в особенности, например, когда речь идет об улитках и привязанности к собственной кошке). Очень важно уловить то, что клиент делает не потому, что хочет получить мировое признание или заработать, а потому, что этого хочет его душа. То, что мотивируется не столько достижением результата, сколько самим процессом (клиент может получать большое удовольствие, купая собственных улиток и предлагая им лакомства). Мне доводилось видеть картины, созданные клиентами, в которых отчетливо отражалось их мироощущение, отражались страдания Внутреннего Ребенка. Заметив то, на что реагирует душа клиента, терапевт может очень осторожно отразить эту реакцию и проявить к ней искренний интерес. Обычно это очень хорошо помогает получить доступ к его аутентичному «Я». Знаю, что далеко не всеми терапевтами это приветствуется, но сама я, узнав, что клиент пишет музыку, стихи, картины, разводит улиток, что его трогает какое-то литературное произведение, я всегда спрашиваю его, есть ли возможность прочесть это произведение, познакомиться с его стихотворениями, его творчеством, послушать затрагивающее его произведение, есть ли у него фото его улиток. Я говорю, что мне очень интересно и очень хочется со всем этим познакомиться, если он не будет против (здесь я совсем не кривлю душой; все это подобно оазису в безжизненной пустыне внутреннего пространства клиента, а иногда и в безжизненном пространстве терапевтического диалога).

Если говорить о проявлениях «хочу» / «не хочу» и «нравится» / «не нравится» в текущем моменте, они также появляются нередко как отклик на актуальное взаимодействие с терапевтом, на диалог с ним. Так, клиенту может доставлять большое удовольствие внимание терапевта к его процессу и неподдельный интерес к нему. Или может не нравиться то, что диалог ушел от какой-то важной темы и переживаниям клиента не хватило внимания. Мне кажется, это прямо-таки драгоценные «живые хвостики» аутентичного процесса клиента, всегда хочется быть внимательной к ним, отражать их, причем способом, максимально снижающим вероятность внутреннего процесса клиента, связанного со стыдом и стыжением.

Внезапные ухудшения и улучшения общего эмоционального состояния клиента во время и после терапевтических сессий являются еще одной точкой входа к обнаружению Внутреннего Ребенка. Как правило, воспользоваться ею в полную силу становится возможным только после того, как между терапевтом и клиентом устанавливаются отношения доверия, а контакт становится достаточно стабильным. Именно при обеспечении всех этих условий клиент готов не уклоняться от контакта и не нападать на терапевта, а вместе с ним заглядывать в то, что именно с ним происходит/происходило, что именно в ситуации, в терапевтическом контакте, в поведении терапевта, во внутреннем процессе клиента запустило ухудшение состояния, на что именно оно среагировало. Далеко не сразу эту цепочку удается полностью восстановить, однако готовность терапевта заниматься вместе с клиентом этой нелегкой задачей уже сама по себе приносит некоторое облегчение. Часто удается установить, что состояние улучшается, когда какой-то проблеск жизни в клиенте оказывается замеченным и поддержанным терапевтом, когда его переживаниям (особенно неясным и непонятным) уделяется внимание, когда у терапевта находятся слова, которые точно обозначают их, и находится возможность валидировать, нормализовать и поддержать эти переживания, а также идентифицировать стоящие за ними потребности. Что ухудшение наступает тогда, когда слова терапевта, обращенные к клиенту, не могут вызвать в нем никакого ответного проблеска жизни, и внутреннее пространство остается безжизненным. В этой ситуации клиентское переживание собственной дефектности и связанной с этим безнадежности становится особенно сильным, а у клиента возникают обида и гнев в отношении терапевта (и жизни в целом) на эту бесконечную оторванность от жизни, отсутствие контакта с миром, с людьми в нем, с самим собой. Фактически очень часто улучшения состояния возникают тогда, когда удается услышать себя живого, а также установить связь с жизнью вокруг, то есть фактически речь идет о переживании живого контакта с собой и с другим. Ухудшения состояния обычно связаны с невозможностью почувствовать в себе живой процесс и невозможностью на это повлиять, а также с невозможностью установления живой связи с миром вокруг себя. Здесь, по моему мнению, не нужно все это объяснять клиенту (это еще больше снизит вероятность установления живой связи), скорее важно помочь найти максимально точное обозначение его переживаний и побыть с ним рядом, максимально сохраняя контакт: «Я тебя вижу, я рядом с тобой, мне не все равно».

Обида (злость) на родителей, которая очень часто довольно ярко представлена во внутреннем процессе нарциссической личности, является еще одним процессом, внимание к которому может дать возможность получить доступ к Внутреннему Ребенку. Я написала «обида», однако и другие чувства, адресованные матери или отцу, не менее важны. Клиент может утверждать, что у него нет никаких претензий к родителям, что он им очень благодарен, а обиды давно переработал, да и вообще – обиды есть признак неразвитости. Клиент может утверждать, что обид нет, так как он много раз сталкивался с публикациями и видеопродукцией, в которых транслировалась идея о том, что родителей надо благословлять и что любые чувства к ним, кроме благодарности и почитания, чреваты тяжелыми жизненными испытаниями, прежде всего финансовыми; что зрелая личность («просветленная») выше каких бы то ни было обид. Но это снова какая-то извне взятая идея, фальшивка, которую человек пытается натянуть на себя, «как сову на глобус» (это буквальное высказывание одной из моих клиенток). Если честно заглянуть под эту самую «сову», можно обнаружить огромный объем обиды и даже ненависти. Почему это так?

Дело в том, что по определению нарциссическая личность не может быть по-настоящему сепарированной от родителей (прошу прощения, возможно, кому-то из тех, кто держит эту книгу в руках, будет крайне неприятно это прочесть), даже если она абсолютно уверена в обратном. А все потому, что Внутренний Ребенок потерял контакт со значимыми близкими в том возрасте, когда он по определению был очень мал, его психические возможности не созрели для того, чтобы быть сепарированным. Внутренний Ребенок нарциссической личности проявляет себя в близких отношениях как крайне эмоционально зависимый. Что же до Фальшивого «Я», которое, отодвинув Внутреннего Ребенка, стало коммуницировать с миром и людьми, – это самое «Я» является искусственной, неживой конструкцией и не может поэтому по-настоящему повзрослеть (взрослеют живые!). Фальшивое «Я» бесконечно зависит от внешнего подтверждения, потому что питается им, и никогда не удерживает подаваемые реальностью свидетельства собственной ценности. Любая достигнутая им вершина, любой взятый рубеж приносят лишь временное, быстро преходящее переживание удовлетворения, да и то далеко не всегда.

Именно поэтому, несмотря на все заверения, нарциссическая личность не может самостоятельно достигнуть сепарации – для этого необходимо находиться в очень плотной связи с Внутренним Ребенком и иметь внутри себя развитую способность замечать его, понимать его состояния и адекватно заботиться о нем. Всем этим, по крайней мере на старте терапии, нарциссическая личность обычно не располагает.

Обычно, деликатно двигаясь в терапевтическом процессе, удается прийти к этому переживанию обиды на близких, которой у такого человека очень много. С этой обидой также соседствует постоянное непонятное ему переживание глухого душевного страдания и глубокого одиночества. Почему мне кажется важным уделять большое внимание всем этим чувствам? Я уверена в том, что для них есть серьезные и совершенно реальные основания – клиент не фантазирует и не «с жиру бесится», и неважно, сколько ему лет (это я внутренне отвечаю одной коллеге, заявившей как-то, что в тридцать лет иметь претензии к родителям ненормально. Я бы скорее сказала, что все эти чувства есть маркер, указывающий на незавершенный сепарационный процесс, а для этого имеются серьезные основания). Мне хочется вместе с клиентом вернуться к точке травмы, к точке, где возникли осложнения. Правда для меня в том, что нарциссической личности в свое время не хватило внимания и интереса к ней, не хватило эмпатической сонастройки и настоящей попытки ее понять. Что очень рано наступил обрыв контакта, обрыв эмпатической связи Внутреннего Ребенка с внешним миром – обрыв, повлекший за собой и обрыв связи Внутреннего Ребенка с формирующимся внутренним пространством, в котором он находился. Одиночество и оторванность от мира, которые подспудно всегда чувствует нарциссическая личность, являются реальными переживаниями Внутреннего Ребенка, лишенного контакта и оказавшегося в изоляции. С тех пор как прошли первые годы жизни, миновало много времени, однако ощущения Внутреннего Ребенка, заточенного в сыром карцере, остались прежними. Прежде родители проявляли себя так, что невозможно было почувствовать, что они на его стороне. Теперь все внутреннее пространство во главе с Внутренним Менеджером не на его стороне. Мне очень важно говорить с клиентом об этих его чувствах и переживаниях, потому что это замершие переживания изолированного Внутреннего Ребенка. Когда удается отреагировать на его процесс таким образом, чтобы он эту реакцию почувствовал, восстанавливается контакт (хотя бы на мгновения), и он оживает.

Завершая краткое изложение особенностей терапевтической работы с Внутренним Ребенком клиента, мне хочется поделиться еще некоторыми соображениями.

У многих нарциссических клиентов есть неприязненное или напряженное отношение к самому выражению «внутренний ребенок». Я уже отмечала выше, что «ребенки» вообще у такого человека часто ассоциируются с незрелостью, слабостью, инфантильностью и зависимостью, а прилюдно обнаруживать в себе любой намек на слабость означает для такого человека становиться в уязвимую, беззащитную, презираемую им самим позицию. Внимательный терапевт может заметить напряжение в лице или в выражении глаз клиента, когда речь заходит о внутренних «ребенках». Иногда попытка найти какое-то альтернативное слово, более приемлемое для клиента (в особенности когда он находит это слово сам), серьезно снижает напряжение. Так, в практике терапевтической и супервизионной работы мне доводилось встречаться с такими обозначениями, как «душа», «сердечная часть», «мое маленькое “Я”», «моя настоящая сущность», «мое истинное». Меньшее принятие звучит в таких наименованиях собственного Внутреннего Ребенка, как «вонючка», «глистявый», «мерзкая лужа», «тряпка», «слабак», «желе». Мне кажется важным не исправлять клиента и не требовать, чтобы он нашел более благозвучное имя, – скорее такие варианты показывают, что клиент словно извне смотрит на детскую часть, и она ему сильно не нравится. Он пока не может ни ощутить чувства, переживаемые этой частью, ни тем более сочувствовать ей. Я точно знаю, что в ходе терапии это обязательно изменится, и это дает мне терпение не спорить, а иметь дело именно с предлагаемыми им наименованиями, как бы агрессивно и жестоко они не звучали.

Мне кажется также важным как терапевту иметь в виду, что эту часть своей личности клиенту обычно очень трудно ощутить самому, а даже когда ему удается ее ощутить, очень трудно уловить и адекватно символизировать ее чувства и стоящие за ними потребности. Поэтому терапевту стоит относиться к этим трудностям с пониманием и нормализовывать их («так тоже может быть»). Кроме того, до тех пор, пока у клиента не установится хоть сколько-нибудь стабильная связь с Внутренним Ребенком (а это задача, требующая времени и усилий клиента), терапевту важно помогать ему, частично компенсируя те психические возможности, которые у нарциссической личности не смогли развиться. Я имею в виду, что, если терапевт не делает усилий по обнаружению в клиенте живой детской части (в каком бы состоянии она ни находилась) и приглашению ее в контакт, клиент самостоятельно может не справиться с этой задачей. Он слышит инструкции терапевта и добросовестно прислушивается к себе, но ничего почувствовать не может и расстраивается из-за этого. Ему правда трудно, но не потому, что он сваливает на терапевта свою ответственность и не хочет работать, а потому, что вообще переживание своего «Я» у него нечеткое, а детскую часть он может и не слышать в себе. И даже если слышит, ему трудно понять, что она чувствует и чего хочет. А если даже понимает, то застыживает чувства и желания, вслух назвать их ему трудно. Мне кажется важным для терапевта оказывать клиенту дозированную помощь – очень выверенную по объему. То, что клиент может сделать сам, он должен сделать сам. Здесь я вспоминаю о понятии зоны ближайшего развития в концепции Л. С. Выготского, подход которого считаю очень ценным с точки зрения анализа механизмов и эффектов терапевтического взаимодействия. Терапевт в контакте с клиентом работает в его зоне ближайшего развития – то есть с теми задачами, которые клиент пока не может выполнять сам, но выполняет с поддержкой терапевта и во взаимодействии с ним. Очень важным при этом мне кажется правильная идентификация этой зоны, о каком бы внутреннем процессе клиента ни шла речь.

Все формы обнаружения, отражения, вызова на контакт Внутреннего Ребенка, какие только может инициировать конкретный терапевт, пригодятся и будут уместными – это творческая работа, реализация которой зависит во многом от индивидуального почерка терапевта. Интересно, что по мере продвижения в терапии клиент перестает довольствоваться тем отражением Внутреннего Ребенка, которое предоставляется ему терапевтом. Появляются собственный интерес и собственная поисковая активность, которую мне кажется важным поощрять (пишу это потому, что терапевт иногда «ревнует» и не поддерживает поиск альтернативных вариантов). Очень часто оказывается, что клиенту трудно ощутить индивидуальность Внутреннего Ребенка самостоятельно, а гораздо более доступным, понятным вариантом является попытка уловить ее через сравнение с внешними, предлагаемыми социумом образцами и культурными моделями. Например, клиент может получать огромное удовольствие, просматривая каталоги торговых фирм и обращая внимание на внутренний отклик, который вызывают у него те или иные модели одежды. К одним из них он остается равнодушным, другие откровенно не нравятся, однако рано или поздно находится то, что кажется созвучным ему самому. Эти находки воспринимаются им как подарки: во-первых, «Вот я, оказывается, какой» (моя индивидуальность отражается именно в этих определенных образах) и, во-вторых, «Такие, как я, официально имеют свое место в этом мире, для таких, как я (и, видимо, такими, как я) разрабатывается эта прекрасная одежда». Аналогичным образом клиент может искать себя (и собственный внутренний живой отклик), просматривая кинофильмы и иную видеопродукцию, читая и прослушивая книги, наблюдая за внутренним откликом на те или иные песни и музыкальные или танцевальные композиции, а иногда и спортивные выступления.

Мне кажется исключительно важным всячески поощрять эту активность и интересоваться ее результатами, хотя, надо признать, клиент может рассказывать о них с некоторой долей обесценивания в адрес терапевта: «Видите, а в нашем контакте не было про это ничего – даже обидно, словно этого вы во мне не видите». Более того, клиент, находясь в активном поиске того, что подходит именно ему, и в сверке того, какой внутренний отклик вызывают у него те или иные люди и культурные образцы, может начать активно «путешествовать» по терапевтам. Смешно вспомнить – в моей практике это несколько раз заканчивалось тем, что клиент возвращался и начинал с удовольствием делиться своими открытиями, а детская моя часть напряженно ждала от него признания того, что я как терапевт не хуже других. Комичная картина, если учесть, что внешне я в общем оставалась во взрослой позиции.

Продолжая тему, мне хочется сказать здесь несколько слов о важности реакции терапевта на проявления детской части нарциссически организованного клиента, в том числе проявления, инициированные им самим. Бережная и чуткая реакция очень важна, в особенности с учетом того, что эта часть личности клиента отвергнута им самим. Со стороны терапевта требуются высокая заинтересованность в том, чтобы уловить проявления, переживания и стоящие за ними потребности Внутреннего Ребенка, чуткость к нему – в противном случае клиент будет испытывать в контакте с терапевтом серьезный стресс. Внутренний Ребенок его очень застыжен – не получая эмпатической поддержки и нормализации собственных чувств, клиент может испытывать существенный дискомфорт, проявляя себя в этой ипостаси в контакте (непосредственно в этот же самый момент он начинает себя чувствовать жалким, нелепым, слабым и очень уязвимым, а то и униженным). Здесь требуются отдельные усилия терапевта, приходящие на помощь страху и стыду, и при этом конкретная форма интервенций должна быть такой, чтобы не активизировать защитные реакции (я имею в виду, что нарциссической личности трудно брать поддержку – Внутренний Менеджер становится особенно агрессивным в такие моменты, атакуя не только Внутреннего Ребенка, но и терапевта («Какие глупости вы говорите, даже противно слушать… Мне не нужны эти слова, я что, тряпка, что ли?»)). К слову, такие заходы (как и некоторые другие ситуации терапевтического взаимодействия) позволяют исследовать амбивалентность клиента по отношению к поддержке его Внутреннего Ребенка: он одновременно и жаждет ее (сказать об этом вслух клиент может только на определенном этапе терапии), и боится и отталкивает, так как она обнажает его нуждаемость, уязвимость и зависимость. Тактическая линия реагирования терапевта на проявления Внутреннего Ребенка и его чувств и потребностей поэтому предполагает много нормализации этих чувств (в том числе глубоко амбивалентных) и усилий по снижению стыда, в том числе и через самораскрытие терапевта (когда он признается в том, что и у него самого бывают иногда похожие чувства, – конечно, если это и вправду так).

Как мне кажется, еще одним важным обстоятельством, которое имеет смысл учитывать, является то, что аутентичные чувства клиента, переживания его Внутреннего Ребенка довольно часто не являются социально желательными. К примеру, нарциссически организованные клиентки довольно часто совсем не склонны умиляться маленьким детям, а собственная беременность нередко вызывает у них чувство отвращения («Присосался паразит и пьет из меня все соки, отбирает у меня то, чего и мне самой для себя не хватает; а тут еще и идиотские поздравления с беременностью, которые звучат как издевательство надо мной!»). Одна молодая женщина рассказывала о том, что бездомные кошки вызывают у нее чувство омерзения, ей хочется отогнать их палкой, потому что они кишат паразитами, что, с ее точки зрения, их всех стоило бы уничтожить, а тела сжечь. Другая говорила о том, какими безобразными, уродливыми ей кажутся лошади. Все эти переживания были не фасадными, настоящими, и все они удерживались глубоко внутри: публично признаться во всем этом означало бы поставить себя под угрозу (кстати, вполне реальную) общественного осуждения. Большой ценностью для меня было то, что все эти люди могли сказать мне о своих чувствах вслух. Сама я совсем иначе отношусь к беременности, маленьким детям, бездомным животным (которым глубоко сострадаю), что касается лошадей – общение с ними доставляет мне большую радость. Однако мне кажется исключительно важным дать право клиенту на его чувства, на его восприятие. Мне также очень хочется понять, из какой внутренней точки возникают все эти чувства. Восприятие беременности как угрозы собственному благополучию кажется очень понятным, если учесть, что Внутренний Ребенок находится в постоянном переживании дефицита витальности и того, что по-настоящему до него никому нет дела; маленькие дети воспринимаются как конкуренты, которые уж точно выигрывают, – общественная мораль на их стороне, а тебя самого она никогда не защитит, раз тебе шум, гам, визг детей неприятны («Если сделать замечание в общественном транспорте, что ребенок запачкал тебе ботинками брюки, все будут только осуждать тебя»). Неприязнь к лошадям и ощущение их как глубоко чуждых и непонятных опасных существ часто связаны с оторванностью от собственной витальности и от собственного тела с его кинестетикой, ведь лошади глубоко витальны. Страх перед бездомными животными как источником заразы очень понятен, когда вспоминаешь о том, что одно из ключевых переживаний Внутреннего Ребенка – страх перед миром, ощущение его как безжалостного и опасного. И то, что все так «носятся» с несчастными бездомными животными, словно лишает нарциссическую личность права хотя бы относиться к ним по-своему (общественная мораль осуждает такие чувства). Важно отметить, что не только общественная мораль осуждает все эти чувства; Внутренний Менеджер (ориентирующийся на социальные представления) тоже осуждает их или подвергает газлайтингу. Контакт с терапевтом может быть единственным местом, где находится возможность их безопасного размещения и исследования. Поэтому терапевту важно быть максимально неосуждающим и заинтересованным; любые намеки на то, что эти чувства ненормальны, что с клиентом что-то не так, льют воду на мельницу внутреннего газлайтинга, и Внутренний Ребенок захлопывается в собственной раковине и глубоко страдает, но часто не понимает почему, что случилось.

Социальная неодобряемость реальных переживаний Внутреннего Ребенка и страх выразить их, сказать о них вслух являются объяснением того, почему нарциссическая личность нередко тяготеет к экстремальным социальным общностям, проповедующим экстравагантные, мягко говоря, идеи. Например, идеи специфических мужских сообществ о том, что женщины «взяли себе слишком много воли и их надо ставить на место» (сюда примыкают идеи о «женщинах-тарелочницах», о так называемых «фемин-стратегиях» и т. п.); экстремальный феминизм; экстремальное чайлдфри; экстремальные религиозные сообщества, обосновывающие мизогинию и дискриминацию женщин псевдорелигиозными идеями; сообщества, выступающие с инициативой ликвидации бездомных животных, националистические организации и вообще любые организации ксенофобского толка и т. п.). Поскольку в таких общностях легко встретить людей, которые (каждый на своем основании, но все же) разделяют чувства и переживания нарциссически организованной личности, поскольку сами идеи, лежащие в основе таких сообществ, легализуют ее видение, ей гораздо легче высказывать свои взгляды, не опасаясь осуждения и преследования. Однако, безусловно, ни одна из этих организаций не будет поддерживать исследование тех внутренних процессов, которые порождают эти самые взгляды и переживания.

По мере продвижения в терапии нарциссический клиент создает и обживает «детские уголки» для Внутреннего Ребенка. Внешние детские уголки – это уголки в его жилище, где пространство наполнено в соответствии с «хочу» Внутреннего Ребенка. Это полка с любимыми с детства книжками; верстак (стол) с инструментами для работы с кожей или ювелирных работ, шитья или живописи. Это маленькая оранжерея с комнатными (садовыми) растениями, наблюдение и уход за которыми приносит большое удовольствие. Это удобная тахта или уютное кресло, устроившись на которых удается по-настоящему почувствовать расслабление. Внутренние детские уголки – фантазийное внутреннее пространство, обустроенное для собственной детской части. У некоторых клиентов оно имеет вид комнаты, у кого-то это отдельный дом; в любом случае это пространство обустроено в точном соответствии с пожеланиями Внутреннего Ребенка, с ориентацией на его личный комфорт и безопасность.

Еще одной важной терапевтической задачей, которая становится актуальной после обнаружения Внутреннего Ребенка, реабилитации этой части, ее состояния, ее потребностей, является восстановление адекватной внутренней коммуникации между ним и остальными субъектами внутреннего пространства, в частности – Внутренним Менеджером. Важно, чтобы Внутренний Ребенок был интегрирован во внутреннее пространство личности, принят и понят, чтобы коммуникация с ним и обращение с ним не носило, как прежде, насильственного характера, было заинтересованным и уважительным (насколько это возможно), а не абьюзивным. Задача эта также творческая, нет какого-то единого (и тем более «правильного») способа ее решения. Тем не менее полезными могут оказаться медиативные техники посредничества в коммуникации, заимствованные из гештальт-терапии техники работы с частями, детальное исследование внутренней коммуникации с углублением в переживания и стоящие за ними потребности субъектов внутреннего пространства. Технически в этой работе важно исследовать внутрипсихические реакции на детскую часть, ее потребности, ее проявления, идентифицировать источники этих внутрипсихических реакций, отдельно исследовать и медиировать внутрипсихические диалоги с использованием, если потребуется, дополнительных средств символизации (стулья, метафорические карты, игрушки, фигурки, фокусирование с использованием рисунков, танца, спонтанного движения).

Именно в результате работы по медиации внутренней коммуникации меняется внутриличностная система взаимоотношений: в центре внутреннего пространства встает Внутренний Ребенок, а Менеджер выполняет роль его советчика, помощника, защитника, посредника в коммуникации с миром.

Работа с нарциссической личностью никогда не бывает ровной и стабильной; как правило, много-много раз клиент переживает эмоциональные бури и ямы, а также внезапные ухудшения состояния, сопровождающиеся выраженным обесцениванием и собственной динамики, и терапевтического процесса. Мне кажется, что терапевту важно быть к ним готовым в любой момент. Как правило, все ухудшения и нестабильность состояния отражают ухудшение состояния Внутреннего Ребенка, спровоцированные теми или иными внешними причинами, вызывающими агрессивные реакции Внутреннего Менеджера в адрес Внутреннего Ребенка. Иногда ухудшения могут следовать за явными терапевтическими продвижениями клиента. Помню, например, как клиентка, наконец почувствовав в себе жизнь, начала активно кокетничать с мужчинами и наконец впервые за долгое время стала получать явные знаки их внимания, приглашения на свидания и т. п. Я очень радовалась этому. Однако буквально через неделю после пика легкости и игривого оживления клиентка без всяких видимых причин оказалась в глубокой эмоциональной яме с серьезной подавленностью, апатией и убежденностью в том, что ее кокетство смешно и нелепо выглядит и что она навсегда останется одна, что как женщина она ничтожество. Это был явный и очевидный «откат» назад, обнуляющий все предшествующие продвижения. Такого рода «откаты» могут быть обусловлены, как мне кажется, тем, что внутренняя система личности клиента обнаруживает тяготение к гомеостазу, к устойчивости внутреннего состояния. Было такое выражение у Н. П. Бехтеревой – «устойчивое патологическое состояние», и она отмечала, что мозг больного имеет тяготение к такому УПС (так она его называла), невзирая на производимые лечебные воздействия. Это интереснейший вопрос, относящийся к методологии терапии, – механизмы изменения внутриличностной системы отношений, а также динамика этих трансформаций. Мне кажется очень типичным продвижение нарциссических клиентов (и не только их) по принципу «шаг вперед – шаг назад, два шага вперед – шаг назад». Мне кажется, что особенно явные продвижения «три шага вперед» вызывают реакцию внутриличностной системы по принципу «три или четыре шага назад», поскольку она не готова к такому резкому изменению гомеостаза.

Эмоциональные бури и ямы тем более неминуемы в работе с нарциссичным клиентом в том случае, если личностная структура его находится на пограничном уровне функционирования; думаю, что-либо пояснять здесь более не нужно.

В каких, например, конкретных вариантах представлены эмоциональные бури и ямы именно нарциссически организованной личности? В практике наиболее часто встречаются:

• приступы депрессивного состояния;

• эмоциональные провалы и потрясения, вызванные реальным или воображаемым поражением, обесцениванием и критикой (самообесцениванием);

• нарциссический гнев, вызванный реальным или воображаемым ущербом для хрупкой самооценки;

• эксцессы алкогольного/сексуального характера, переедание и т. п., часто постфактум сопровождающиеся отвращением к себе и стыдом. Данные эксцессы являются попыткой (часто неосознаваемой) наказать себя либо заглушить сигналы непереносимой, но непонятной боли, доносящиеся изнутри.

Терапевту важно оказывать клиенту, насколько это возможно, поддержку в этих его состояниях, поддержку, исключающую оценивание либо какие-либо советы, в особенности непрошеные. Какими конкретными способами терапевт может обработать происходящее в этих случаях? Попробую назвать несколько способов, которые нередко оказываются действенными.

Относиться к таким состояниям терпимо и не пытаться с ними активно бороться, «давать им быть» при попытке сохранения, насколько это возможно, наблюдательской позиции по отношению к ним (относиться к ним как к проплывающим облакам) на фоне эмоциональной поддержки, оказываемой клиенту. Мне кажется важным для терапевта не настраиваться самому и не настраивать клиента на то, что они скоро прекратятся. Они будут еще долго. В ходе терапии они становятся все реже, амплитуда эмоциональных колебаний снижается, «провалы» сглаживаются и становятся все менее глубокими и расшатывающими, а клиент учится поддерживать себя в этих состояниях и терпимо к ним относиться, а не атаковать себя за «психованность» (выражение одной молодой женщины). Но для всей этой динамики требуется время и продолжающийся контакт с терапевтом. Для нарциссической личности очень свойственно искать активные способы преобразования тягостных эмоциональных состояний (и требовать их от терапевта), однако на практике обычно оказывается, что наиболее помогающим оказывается эмоционально включенное присутствие терапевта без попыток преобразования состояния, а скорее с позиции: «Да, это сейчас так… Я рядом, я тебя слышу». Попытка бороться с состоянием обычно только наращивает напряжение. Сама я также могу давать происходящему название. Хорошо себя оправдывает слово «приход» («Это сейчас не о реальности, это состояние, которое тобой завладело, это приход, он обязательно закончится»), оно обычно приносит клиенту серьезное облегчение. Я часто говорю клиенту, что такое уже было, и было много раз, и в таком состоянии ему всегда казалось, что все просто ужасно, однако это состояние всегда имело начало и конец – значит, и то состояние, в котором он находится, обязательно закончится.

Помогать клиенту найти персональные способы себе помочь (часто очень простые). У каждого человека они свои собственные, и тут не может быть шаблонов. Что это может быть, например? Длительная прогулка по парку или лесу. Прослушивание любимых музыкальных композиций. Чайная церемония, устраиваемая для себя самого. Уборка дома или квартиры. Занятие каким-нибудь бытовым делом, которое долго откладывалось (чистка столового серебра, починка одежды, покупка нового дивана или стула). Просто тихо полежать на диване, укутавшись любимым пледом (возможно, предварительно приняв ванну). Попросить трех знакомых сказать о том, что именно они больше всего ценят в тебе. Вдыхать ароматы любимых эфирных масел. Сесть повязать под много раз просмотренный любимый сериал или фильм с любимым актером в главной роли. Интересно, что способы себя поддержать обычно никак не связаны с активной атакой мыслей и чувств, которые одолевают в текущий момент, или с попыткой атаковать собственное эмоциональное состояние.

Искать позитивную коннотацию происходящего. Этот способ, конечно, требует от терапевта определенной креативности и гибкости мышления. Ведь клиент приходит с явным ухудшением состояния, ему плохо, и ничего позитивного в происходящем с ним он не усматривает. Однако терапевт может это самое позитивное усмотреть и предложить клиенту. Как конкретно это может выглядеть?

Если клиент вчера напился, находясь в тяжелом эмоциональном состоянии, а наутро ему стыдно за столь «непроработанное» поведение, я отвечаю, что ему вчера было плохо и больно, и он попытался помочь себе алкоголем, который, как известно, хорошее обезболивающее. Что я понимаю, что клиент хотел бы найти другой способ себе помочь, но сейчас пока еще не нашел, поэтому воспользовался тем, что было в его распоряжении, и что я верю, что он сейчас продвигается к тому, чтобы найти альтернативный, более экологичный и бережный.

Если клиент провалился в состояние, близкое к депрессивному, я говорю ему о том, что, похоже, что-то внутри него просит к себе внимания, подавая через депрессивную симптоматику сигналы бедствия – как хорошо, что он их может слышать! Это очень неприятно, но дает возможность услышать что-то в себе, чему, похоже, очень важно быть услышанным.

Если клиент говорит о том, что недоволен своим продвижением, я напоминаю ему о том, что еще полгода назад такие настроения у него сопровождались агрессивным обесцениванием и терапевта, и терапии, и себя самого и что нынешнее состояние не носит столь экстремального характера – похоже, клиент продвинулся в том, чтобы видеть и замечать не только плохое, но и хорошее, и перестал «впадать в крайности». Некоторым клиентам я напоминаю, что некоторое время назад в подобных состояниях они переедали и резали себя, а сейчас этого не хочется, что говорит о том, что состояния перестали быть экстремальными, хотя периодически еще и бывают (но, конечно, реже, чем раньше).

Если клиент говорит о том, что вчера у него был приступ обжорства, больше похожий на приступ булимии, я отвечаю ему, что что-то в нем было очень и очень голодным, отчаянно голодным, и что не факт, что просило оно именно еды, и прошу вспомнить свои ощущения непосредственно перед приступом обжорства. Я говорю, что хотела бы, чтобы мы максимально внимательно отнеслись к этому накопившемуся голоду и вместе попробовали бы понять его получше. «Что именно тебе так нужно?» – вот ключевой вопрос к этому голодному кому-то. «Чего тебе не хватает?» И если сейчас у клиента нет ответа на этот вопрос, мне кажется важным сообща посмотреть в его направлении.

Сохранять и демонстрировать спокойствие, принятие происходящего и уважение к клиенту, в каком бы состоянии он ни пришел. Дело в том, что обычно ухудшения собственного состояния (особенно если они выраженные) такие клиенты склонны воспринимать как поражение, как доказательство неэффективности терапии и неэффективности себя как клиента. Все, что было до этого, все достижения и продвижения рискуют быть обнуленными. У меня перед глазами в таких случаях встает один и тот же образ: взмах деревенской косы – и молодая трава падает, обрезанная под ноль. Больно и жалко ее. В таких состояниях клиент делает с самим собой и с терапевтическим контактом нечто похожее. Это еще полбеды – иногда и терапевт, видя эмоциональный провал клиента, начинает стыдить себя за «неэффективную работу» либо явно или косвенно стыдить клиента («Как же так, все было так стабильно последнее время… Что-то вы со своим состоянием не справились»). Когда внутреннее стыжение клиента и указания терапевта на то, что клиент не справился, начинают звучать в унисон, клиент погружается в эмоциональную яму еще глубже. Если сам терапевт падает в стыд, клиент наблюдает рядом с собой застыженного несчастного ребенка, на которого в конкретный момент времени невозможно опереться, но уж никак не терапевта. Клиент начинает стыдить себя за то, что он поранил терапевта, либо агрессивно атакует терапевта с требованием вернуться в профессиональную позицию. Как видите, ни там, ни там ничего хорошего.

Поэтому чем спокойнее терапевт воспринимает происходящее, чем с большим принятием и уважением относится к состоянию клиента, тем лучше. Я обычно говорю клиенту, что понимаю, что он видит терапевтический процесс и собственные продвижения сейчас как одну сплошную неудачу, но сама я не могу присоединиться к такому видению. И если клиент спросит почему, я назову ему конкретные факты, а также поясню, как я объясняю себе то, что с ним сейчас происходит.

Обозначать состояние клиента как состояние, которое временно и конечно. Об этом я уже упоминала выше, однако повторю еще раз, поскольку это обычно хорошо помогает.

Эмпатически поддерживать клиента, уменьшая стыд. Очень часто клиенты стыдятся ухудшений собственного состояния, воспринимая их как свидетельство «отката назад». Мне кажется очень важным нормализовывать происходящее; я обычно говорю, что такие откаты нормальны, естественны и что, если бы их не было, я бы забеспокоилась и восприняла их отсутствие как зловещий признак. Иногда я даже говорю, что для пользы дела клиенту важно как можно сильнее усилить данное состояние, больше унывать и злиться. Инструкция эта, безусловно, работает в духе парадоксального намерения.

Использовать ситуацию, чтобы идентифицировать важные потребности клиента и повторяющиеся внутренние процессы. Такие состояния действительно повторяются, и часто можно проследить некую общую логику их течения. Например, в клиенте происходит некоторое творческое оживление, и он может почувствовать желание заняться чем-то конкретным – например, созданием новых дизайнов одежды или интерьера. Он переживает самое настоящее «хочу!» Однако вслед за этим активизируется внутренний процесс, в результате которого клиент начинает безжалостно критиковать себя («Посмотри на Гуччи – ты думаешь, ты хоть когда-нибудь будешь стоить хотя бы ноготка его?», «Дизайнеров сейчас пруд пруди, никому мои фантазии не будут интересны, да и не фантазии это, а жалкие потуги – настоящие дизайнеры занимаются этим с раннего детства, а тебя родители даже не соизволили в свое время в художественную школу отдать»). Творческий импульс пропадает как по волшебству, клиент погружается в злобную подавленность, апатию, ничего больше не хочет – ему плохо. Если внимательно посмотреть на эту цепочку событий, можно отчетливо увидеть, что творческое оживление детской, спонтанной части нуждается в бережном и поддерживающем отношении, а не в огульной критике, которая гасит любой импульс, исходящий от Внутреннего Ребенка. Клиент может прочувствовать эту простую истину посредством обращения к собственным переживаниям (с помощью терапевта) либо фокусирования, прочувствовать по-настоящему, а не просто понять умом. В этом смысле даже самые нересурсные клиентские состояния предоставляют большие возможности для терапевтической работы (конечно, при условии, что сам клиент не находится в аффективном состоянии, а может исследовать собственный процесс).

Таким образом, я описала некоторые терапевтические тактики, которые представляются мне уместными в работе с нарциссически организованной личностью. Конечно, это далеко не все. Но мне хочется выразить уважение к коллегам, берущимся за решение этой непростой задачи: совместное путешествие с таким клиентом в его внутренний мир – такое увлекательное и такое трудное для обоих. Терапевтическая работа с нарциссической личностью – терапия отношениями, я глубоко в этом убеждена; она взывает не только к профессионализму терапевта, но и к его человеческой способности выстраивать и поддерживать контакт, к его терпению, теплоте и способности сострадать.