Берлин, ноябрь 1930 г.

Разрезая материю и сметывая детали будущей матроски, Фрея в то холодное зимнее утро размышляла о случайной прихоти судьбы, приведшей ее в этот маленький клуб-кабаре в районе Шёнеберг: место, о котором она и не подозревала, что искала. На тот момент Фрея сознавала только одно: если она не выберется из квартиры, которую делила с отцом и братом, то очень скоро ее задушит рутина. Домашний быт и бремя семейных обязанностей подавляли Фрею, тогда как здесь, в «Волшебном саду», она снова ощутила себя частью мира. Судя по доносившемуся шуму, клуб постепенно оживал: над ее головой топали чьи-то ноги, коридор оглашал чей-то посвист, кто-то на пианино наигрывал гамму, в соседней комнате бормотала что-то себе под нос фрау Бродски. А потом вдруг что-то бахнуло, и последовавший за этим пугающий грохот заставил Фрею подскочить, бросить ножницы и метнуться к двери.

Фрау Бродски обнимала какую-то девушку с копной рыжих волос, ниспадавших ей на лицо. Они стояли, покачиваясь, в центре комнаты, рядом с опрокинутым стулом. Девушка стонала, а фрау Бродски пыталась удержать ее в стоячем положении. Увидев Фрею, она вскричала:

– Поставьте стул! Быстрее!

Фрея бросилась вперед – сделать то, что ей велели. А затем они вместе усадили девушку на поднятый стул. Голова незнакомки свесилась набок, кожа стала белее мела, а изо рта разило алкоголем. Хотя… спиртной душок перекрывал странный химический запах.

Фрау Бродски потрясла головой.

– Ох, Перл, – вздохнула она, – опять двадцать пять!

Девушка приоткрыла один землистый глаз, искоса взглянула на нее и рассмеялась. А в следующую секунду ее живот заурчал, и она зажала рот рукой. Фрау Бродски кинулась к мусорной корзине, но едва успела подставить ее под поток зловонной рвоты, брызнувшей фонтаном.

– Возьмите, – отдала она корзину Фрее, когда Перл перестало тошнить. – Сделайте хоть что-то полезное. Туалет дальше по коридору.

Держа рвотоприемник на расстоянии вытянутой руки и отворачивая от него лицо, Фрея побрела по коридору в поисках санузла. Но далеко она не ушла – одна из дверей внезапно распахнулась, и перед ее глазами возникла голова Шварца.

– Фрейлейн Амзель! – прошипел он. – Зайдите, поговорите со мной о шифоне и блестках. Я знаю – вы единственная, кто сможет воплотить мои мечты в реальность.

– Я сейчас не могу, – указала на корзину Фрея. – Давайте как-нибудь потом.

– Эта людоедка уже загрузила вас поручениями? – спросил герр Шварц, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть в корзину.

– Стойте! – воскликнула Фрея, но… слишком поздно.

Шварц отпрянул, поглядел на девушку в немом ужасе и захлопнул дверь у нее перед носом.

Фрея не смогла сдержать улыбку.

К тому времени, как она отыскала туалет, опорожнила корзину и вернулась в артистическую уборную, Перл уже лежала на матрасе в углу, почти с головой зарывшись в одеяло. Опознать ее Фрее удалось лишь по рыжим прядям, разметавшимся по одеялу.

– С ней все в порядке? – поинтересовалась она.

– Надеюсь, будет в порядке, – ответила фрау Бродски. – У нас сегодня дневной спектакль. Она обычно справляется, когда организм очищается от лекарства. Ей может потребоваться еще пара таблеток, чтобы взбодриться, но кто-нибудь из девушек ей, без сомнения, одолжит.

– Я, пожалуй, вернусь к работе, – пробормотала Фрея.

– Я посмотрела на вашу заготовку, – сказала фрау Бродски, и Фрея напряглась.

«Что за этим последует?»

– Неплохо, – продолжила фрау Бродски. – Отделка несколько грубовата, но вы явно знаете, что делаете. Мать хорошо вас обучила.

Фрея сморгнула слезы, которые фрау Бродски не заметила. Или притворилась, будто не заметила.

– Продолжайте, – быстро проговорила она. – Пришейте хотя бы лиф к юбке. Я не требую, чтобы вы подшили ее.

И Фрея продолжила корпеть над матроской – фасонировать, скалывать булавками детали и сметывать их – с небывалой сосредоточенностью и таким энтузиазмом, какого у нее никогда не вызывали недошитые наряды, томившиеся в ожидании дома. Время за работой пролетело незаметно. В этом необычном месте люди, может быть, и напивались до беспамятства, кричали или швырялись друг в друга вещами, но они были интересными и забавными (когда делали это ненамеренно). Они предпочитали выражать свои эмоции, а не терзаться ими в полном молчании. И Фрея почувствовала себя здесь непринужденно – освободившейся от бытовых оков. Даже разработала, пока шила матроску, план на будущее, показавшийся таким очевидным и реальным, что она даже озадачилась: как ей не пришло такое в голову раньше?

Наконец Фрея вышла – с переброшенным через руку костюмом – в уборную. И застала там Перл сидящей у стены с запрокинутой назад головой и закрытыми глазами. Лицо девушки было мертвенно-бледным, испещренным черными потеками туши.

Фрея перевела взгляд на потенциальную работодательницу. Та, разбив в стакан яйцо, бросила скорлупу в мусорную корзину, опорожненную и ополоснутую Фреей.

– Закончили? – спросила фрау Бродски, взбивая яйцо ручкой черепахового гребня. – Покажите, что у вас получилось.

Фрея показала перед и спинку матроски, медленно повертела ее, чтобы можно было разглядеть все детали.

– Молодец, – прокомментировала фрау Бродски, достав из кармана походную фляжку и вылив в стакан часть ее содержимого, пахнущего бренди. – Наконец-то у нас появилась модель, с которой можно работать.

– Значит, я сдала экзамен? – уточнила Фрея.

– Пожалуй… – Фрау Бродски вложила стакан в руку Перл. Девушка открыла глаза, бросила взгляд на стакан и снова опустила веки. – Я буду рада, если вы будете подшивать костюмы для меня.

– Но я не этого хочу, – вспылила подуставшая, а теперь еще и разозлившаяся Фрея, не готовая сдаться без боя. – Я заслуживаю лучшего, и вы уже удостоверились в этом. Зачем вы наказали мне создать матроску, если вам нужна обычная сдельная работница?

– Забавы ради, – холодно ответила фрау Бродски. – У вас хватило наглости заявиться сюда и попросить работу, так почему не проверить вас в деле? К тому же я подумала, что вы могли бы научить кое-чему этого идиота Шварца. Только вот с деньгами у нас сейчас туго, и я сомневаюсь, что хозяин позволит одному из нас обзавестись помощницей.

– Но вы не знаете этого наверняка, – возразила Фрея. – Спросить же его можно? За спрос не бьют. Тем более за вами должок, а это самый простой способ рассчитаться со мной. И лучше вам поторопиться. А то как мне не оказаться помощницей герра Шварца. Подумайте еще вот о чем: в связке с вами я могла бы избавить вас от препирательств с ним. Хоть одно бремя спало бы с ваших плеч.

Фрау Бродски поджала губы.

– Эй, перечница, – вдруг раздался замогильный голос. И, обернувшись, они увидели, что Перл вернулась к жизни (почти) и, прищурившись, смотрела на них сквозь ресницы. – Чего прицепилась к девчонке? Нам всем приходится с чего-то начинать.

– Благодарю вас, фрейлейн, – с высокопарной надменностью процедила фрау Бродски. – Когда я захочу узнать мнение налакавшейся уличной девки, я непременно спрошу его. Будь уверена.

Но, с минуту постояв с упертыми в бока руками, фрау Бродски изъяла у Фреи матросский костюм и выплыла с ним из комнаты.

– Спасибо, – ощутив неловкость, поблагодарила Фрея.

– Не за что. – Заглотнув полный рот бренди с яйцом, Перл передернулась и тыльной стороной кисти вытерла губы. – Я не стала бы убивать эту старую каргу ради твоего трудоустройства, – вновь закрыла глаза девушка.

Поняв намек, Фрея занырнула в мастерскую и постаралась прибраться в ней в ожидании фрау Бродски.

Та вернулась через час с решительно поджатой челюстью.

– Шварц меня опередил, – только и сказала она. – Но битва лишь начинается.

И Фрея поняла, что у нее появился шанс. Связывать свое и без того неопределенное будущее со Шварцем было глупо и недальновидно – он был слишком легкомысленным, и кто знал, надолго ли он в клубе. Но Фрея могла использовать его, чтобы вынудить фрау Бродски нанять именно ее вместо герра Шварца. Сдельная работа не прельщала Фрею. Она уже решила расчистить мастерскую дома и переделать ее в спальню, которую можно было бы сдавать для получения стабильного дохода. Квартира Амзелей имела очень выгодное расположение – в передней части здания, а не во флигеле сзади, в котором проживали фабричные работники, дворники и поденщики, и во дворе которого пели за мелкую монету цыганята. К тому же у нее имелся балкон. А еще Фрея могла бы взимать с постояльца дополнительную плату за завтрак и ужин. Правда, ее затея грозила не прийтись по душе Эрнсту с Отто: не каждый захочет терпеть в доме незнакомого человека. «Что ж, им придется смириться», – сжала губы девушка. Горе, перенапряжение и тревога за будущее ожесточили Фрею и превратили из послушной дочери и сестры в особу более черствую, беспощадную и неумолимую. И раз ей представилась возможность, она не собиралась ее упускать.

Битва за услуги Фреи продлилась с неделю. И завершилась тем, что ее вызвали в «Волшебный сад» и уведомили: ей предстояло работать утром на герра Шварца, а после обеда на фрау Бродски. Ее рабочий день должен был начинаться в одиннадцать и заканчиваться в семь, перед началом первого вечернего представления. Плату предложили низкую. Но это было лучше, чем ничего. В тот вечер Фрея после ужина сняла фартук и поставила отца и брата перед фактом: она получила работу дизайнера костюмов. Не прибегая к откровенной лжи, она сумела напустить туману и расписать заурядный клуб-кабаре так, что можно было подумать, будто она получила место в большом театре-варьете «Скала», что сверкал огнями ниже по улице.

«Я буду работать в настоящем варьете, – сказала Фрея отцу. – Это престижный, успешный театр».

Эрнст в восторг от того, что дочь решила попробовать себя в такой сомнительной профессии, естественно, не пришел. Тем более что это значило, что ужинать ему придется позже. Но новость о том, что ее заработок будет теперь регулярным, приободрила Эрнста. Его также удалось убедить в целесообразности сдать ее комнату-мастерскую. Достаточно было сказать, что их постоялец или постоялица будет платить за ночлег и питание две сотни марок в месяц. Жилья в Берлине не хватало, и дешевые комнаты всегда были востребованы подыскавшими работу счастливчиками.

И вот Фрея дошила последние заказы, зачехлила швейную машинку и задвинула ее под кровать. На деньги, вырученные от продажи рабочего стола, она купила бэушный каркас кровати и матрас (тщательно проверенный на наличие пятен и любых признаков зараженности домашними паразитами), перетащила в мастерскую свой комод и водрузила на него кувшин и раковину для умывания. Выдраив всю комнату, Фрея обвела ее взглядом и удовлетворенно хмыкнула: получилось даже очень уютно.

На парадную дверь их многоэтажного дома Фрея повесила объявление, и уже через несколько дней на него откликнулся некий Вальтер Грубе, пришедший в гости к приятелю на третьем этаже. Герр Грубе был с пристрастием допрошен Эрнстом и признан подходящим постояльцем. Он оказался банковским клерком и – что немало встревожило Фрею – членом Национал-социалистической партии.

– А ты бы предпочла коммуняку или еврея? – возразил отец, на что Фрея ответила «Да», хотя и знала, что лучше этого не говорить. Послушать Эрнста, так евреи были виноваты во всех бедах и несправедливостях в мире. Покраска добротных домов еврейских семейств неизменно приводила его в состояние угрюмой ярости. Их бизнес процветал в то время, как свое дело Эрнсту пришлось свернуть – и все потому, что они были продажными мошенниками, в сговоре с банками. В пример отец обычно приводил универмаг «Вертхайм» на Лейпцигской площади, с его стеклянным атриумом, фресками и парадным входом, украшенным колоннами, который так завораживал Отто: разве этот памятник сумасбродству и расточительности мог быть построен на чистые деньги? Конечно, нет! Только на грязные! Архитектор был евреем, как и братья, основавшие торговую сеть «Вертхайм». Они все были в сговоре друг с другом! Ни у кого вне племени Израилева не было шансов. А взять этого жулика Розенталя, обрекшего Ингрид на муки…

– Ты не справедлив! – запротестовала Фрея, уязвленная необходимостью защищать человека, заботившегося о ее матери с завидным терпением и состраданием. – Герр доктор сделал для нее все что мог, и ты это знаешь. Он приходил к нам в любое время, даже поздней ночью, и никогда не попрекал этим. И маме он очень нравился. Не его вина, что ей не суждено было поправиться.

Эрнст не принял во внимание ее возражения. Он очень озлобился в последнее время, как будто Адольф Гитлер обращался непосредственно к нему.

– Нам может пригодиться знакомство с таким парнем, как Грубе, – вмешался в их разговор Отто. – Нацисты день ото дня набирают силу.

На сентябрьских выборах нацистская партия увеличила процент своих голосов в семь раз, и теперь штурмовики в коричневых рубашках сделались вездесущими: они расхаживали с важным видом по улицам, ожидая, что люди будут им салютовать. Вся эта неряшливая, безработная молодежь, что раньше околачивалась без дела на перекрестках, теперь коротко постриглась и обрела свое, практически идентичное лицо – лицо, от которого Фрею бросало в дрожь.

Но Амзелям нужны были деньги, а на ее объявление о сдаче комнаты никто больше не отозвался. И в тот же день, в который Фрея вышла на работу в «Волшебный сад», в их квартире поселился герр Грубе. В каком-то смысле он был идеальным постояльцем: вел себя тихо, поддерживал в комнате порядок и проводил большинство выходных, катаясь на велосипеде или гуляя в своих кожаных штанах по сельской местности к югу от города (в любую погоду). По будням он, не стесняя никого из домочадцев долгими сборами, неизменно уходил на работу, ровно в восемь утра – в синем костюме, уже блестевшем на коленях и локтях, и серой рубашке, явно не по размеру: она натягивалась на его груди так, что пуговицы грозили в любой момент оторваться.

Фрея не доверяла герру Грубе. Он обладал поразительной способностью материализоваться ниоткуда и вырастать внезапно перед ней, когда она мыла посуду или направлялась в ванную комнату. Ему нравилось ходить по их квартире голым по пояс, и его бледная, гладкая кожа вызывала у Фреи отторжение и неприязнь. Девушке казалось, что она должна была быть склизкой и липкой на ощупь, как у некоторых морских существ. И от одной этой мысли ее передергивало. Глаза герра Грубе тоже были блеклыми, оттенка слякотного снега. И он всегда предпочитал отводить свой взгляд в сторону, избегая встречи с кем-то глазами. Фрея никак не могла заставить себя называть его просто по имени, – Вальтером – в отличие от отца и брата. Отто восхищался их постояльцем, потому что тот был подтянутым и мускулистым и имел набор гирь, которыми разрешал ему пользоваться. Эрнст ценил то, что герр Грубе держался особняком, не лез в их семейные дела и не пытался вовлечь его в ненужные, пустые беседы.

Фрее пришлось обитать в двух разных мирах. Дома она оказывалась среди неразговорчивых мужчин, а в клубе ее окружали смеющиеся, плачущие, пререкающиеся и ссорящиеся, любящие и ревнующие женщины. Первые несколько недель Фрея так старалась проявить себя и достойно выполнить все поручения фрау Бродски, что даже не запоминала их имена (всех, кроме Перл, к которой она чувствовала особое расположение). Девушки же приняли ее сразу. И вскоре артистическую уборную стали оглашать крики: «Фрея! Пойди сюда! Срочно!» А потом уже и она стала соотносить их лица с именами. И, прислушиваясь к их разговорам, – пока прикалывала оторвавшуюся плечевую лямку или помогала подбирать костюмы, – Фрея составила представление о характере каждой.

В клубной труппе были русая косоглазая Анжелика, появлявшаяся всегда в самую последнюю минуту и курившая как паровоз даже в сценическом костюме; две Софи (одна пела как соловей, но танцевала как слон, другая вертелась колесом по сцене так, словно была гуттаперчевой ); мама – Жизель, всеобщая подруга и поверенная; злобная Хельга, крутившая роман с банкиром, не собиравшимся уходить от жены; Карин, чья худоба и бледность не оставляли сомнений в том, что она нездорова; Ирмгард, работавшая в дневное время учительницей и уже изнуренная к вечеру; и эксцентричная англичанка Виолетта.

В то время в моде была стрижка боб, но Виолетта и здесь выделялась: выбритый затылок подчеркивал ее длинную, изящную шею. И все сворачивали головы, когда она проходила мимо – отчасти по причине ее необычной одежды (Виолетта с одинаковой вероятностью могла появиться и в пиджаке с галстуком, и в вечернем платье; и ее даже можно было принять за красивого юношу, если бы не великолепная фигура), отчасти из-за ее ослепительной кожи, больших серых глаз, обрамленных темными ресницами, и широкого, чувственного рта, так обворожительно выгибавшего уголки губ. Фамилия у девушки была невыговариваемой, и потому все звали ее просто «фрейлейн Виолетта». Никто толком не знал, да и не понимал, что она делала в Берлине и тем более в «Волшебном саду», но Виолетта была забавной и нравилась гостям – причем как мужчинам, так и женщинам, и остальные девушки не докапывались до нее.

Виолетта и Хельга были самыми высокими девушками в труппе и выступали в сольных ролях попеременно. Но звездой, вне всякого сомнения, была Виолетта. В ней было что-то дикое, первобытное, буйное, и это отсутствие всякой сдержанности делало ее выступление магнетическим. Когда девушка танцевала, Фрею охватывало неописуемая жажда – свободы, жизни, полной страсти и драматизма.

Вдохновленная Виолеттой и гламурным миром, в котором она теперь вращалась, Фрея начала одеваться по-новому. В один из дней, вооружившись ножницами и иголкой с ниткой, она перешила весь материн гардероб – переиначив вырезы и подолы, переделав старомодные рукава блузок и украсив черные рабочие платья Ингрид защипами, лентами и поясками. Новый стиль, как ей мнилось, был элегантным и в то же время богемным. А потом в одну из суббот девушка обрезала свои длинные каштановые волосы: боб выгодно подчеркнул ее скулы и волевой подбородок.

– Боже правый! – воскликнул, увидев ее, Эрнст. – Остричь такие прекрасные волосы! Они ведь так тебе шли. Что сказала бы на это мать?

– Она сказала бы, что я поступила разумно, – ответила Фрея. – Когда я была маленькой, она всегда сетовала на то, что ей приходилось причесывать меня каждое утро.

– Устроившись в этот дурацкий театр, ты стала крайне самоуверенной, – сердито сверкнув глазами, заявил Эрнст.

Но Фрея пренебрегла его неодобрением. Прежде она никогда бы не осмелилась дерзить и перечить отцу. Но теперь должна была отстаивать себя. Если действительно желала вырваться на волю. После смерти Ингрид, выступавшей семейным миротворцем, между Фреей и Эрнстом больше не было буфера, и девушке становилось все трудней мириться с его ограниченными, зашоренными взглядами. А Эрнст, хоть и согласился вынужденно с ее устройством на работу и необходимостью взять постояльца из-за стесненности семьи в средствах, предпочел бы, чтобы дочь весь день находилась дома – готовила еду и убиралась. Его не волновало, удовлетворена она или нет. Растущая независимость Фреи лишь пугала Эрнста. Фрею это огорчало. И пусть это попахивало эгоизмом, но недостатки отца подпитывали ее желание покинуть его. Да, Эрнст был одинок и сильно горевал по жене. Но Фрея не могла принести свою жизнь в жертву его благополучию. Ингрид дала ей добро на отъезд. И девушка уже готова была уехать – нужно было лишь скопить достаточно денег.

Увы, довольно скоро ей стало казаться, будто она проработала в «Волшебном саду» несколько лет. Герр Шварц не отнимал у нее чересчур много времени и не обременял требованиями и поручениями. В отдельные дни он появлялся в клубе только ближе к вечеру. А когда вызывал ее в свой кабинет (ателье, как он любил его называть), то обычно хотел просто посетовать на свои проблемы. Мало того, что фрау Бродски обладала ослиным упрямством, так она еще умела раздуть из мухи слона, и хозяин все чаще принимал ее сторону, – жаловался герр Шварц. Фрею уже представили хозяину, герру Гольдштейну – лысеющему, но жизнерадостному весельчаку в парчовом жилете, грозившем лопнуть на его животе.

«Он слишком мягкий, к своему счастью, но на мою голову, – шепнула как-то на ухо Фрее фрау Бродски. – Если бы я не следила здесь за всем, «Волшебный сад» быстро стал бы убыточным».

С другой стороны, фрау Бродски реально нуждалась в помощнице. Несмотря на то, что костюмы шились сдельщицами и у нее имелась девушка, ответственная за их починку и стирку, забот у фрау хватало с избытком. И главной из них был контроль гардеробной. Танцовщицам нередко приходилось переодеваться в спешке, и свои наряды они не берегли. Костюмы быстро приходили в негодность: рвались, заляпывались пятнами, а то и вовсе терялись. Частенько вспыхивали яростные ссоры из-за пропавших туфель, размазанной на рукаве помады или подмены чулок с дырками или зацепками на целые. И все же стоило огням светильников потускнеть или потухнуть, фортепианному квартету заиграть, а бархатному занавесу подняться, и девушки выбегали на сцену с лучезарными улыбками, а потом в унисон размахивали своими великолепными ножками – воплощением физического совершенства, очарования и гламура.

В программе было еще несколько номеров: двое мужчин средних лет пели сатирические песенки за пианино; бывший циркач демонстрировал свое умение освобождаться от цепей; акробат жонглировал и показывал фокусы; рыжеволосый скрипач наигрывал зажигательные народные мелодии Альп, а красивый и вечно пьяный поэт метался по сцене, как тигр в клетке. Всех их представлял гостям Вилли – молодой человек во фраке и с моноклем на глазу, источавший еле сдерживаемую угрозу.

В один из вечеров Фрея задержалась на работе, чтобы посмотреть из-за кулис все представление, а потом поймала себя на том, что спектакль ей понравился (на самом деле!). Ее поначалу надуманная любовь к театру получила реальную подпитку. Музыка была настолько возбуждающей и веселящей, а девушки настолько грациозными и прелестными, что Фрея ощутила себя зачарованной. Их клуб не был из разряда тех, где можно было снять на час комнату с девушкой на выбор, а танцовщицы выступали в нарядах молочниц, школьниц или кошечек с фальшивыми хвостами. Герр Гольдштейн создал в своем заведении атмосферу изысканности и утонченности, и все девушки были в хорошей физической форме и отлично натренированы; хореограф придумывал новые танцы, и их послеобеденные репетиции непременно проходили под его личным надзором. Костюмы фрау Бродски были действительно прекрасными творениями – соблазнительными, но не кричащими или бесстыдными. И хотя большинство танцовщиц в итоге оставались обнаженными, это действо обыгрывалось с безукоризненным вкусом.

Весь вечер продавщица сигарет обходила округлые столики, тускло освещенные светильниками с розовыми абажурами. И под рукой у клиентов всегда оказывалась официантка, готовая поднести бутылки с шампанским. Мужчины в зале вытягивали шеи, рискуя их свернуть – загипнотизированные длинными стройными ногами девушек «Волшебного сада». А женщины курили и пили – безразличные или притворявшиеся таковыми. Рядом со многими мужчинами за столиками сидели проститутки и проституты (их род занятий сомнений не вызывал), но они были классом выше тех, что ошивались на уличных перекрестках. Клиенты могли купить шампанское, угостить им за своим столиком танцовщиц и поболтать с ними. Но этой праздной болтовней их общение ограничивалось. Герр Гольдштейн проводил в клубе большинство вечеров, и на случай неприятностей у него под рукой всегда имелся бармен – записной участник уличных кулачных боев.

В «Волшебном саду» все было предусмотрено и (в общем и целом) хорошо организовано. И Фрея с самого начала ощущала себя там в безопасности. Девушки полюбили ее, потому что Фрея была спокойной, услужливой, да еще и замечательной слушательницей. И вскоре начали поверять ей свои секреты. Так Фрея узнала о бегстве Виолетты от жизни высшего света, о недавнем пребывании Карин в лечебнице, о борьбе Перл с зависимостью и о намерении Хельги сказать своему любовнику, что она беременна (чтобы он развелся с бесплодной женой), а затем обставить все так, будто у нее случился выкидыш.

Наслушавшись столько историй о любви, пристрастиях и потерях, Фрея начала писать. Делала она это обычно ранним утром или глубокой ночью: брала за отправную точку какую-нибудь деталь, поведанную ей одной из девушек, и давала волю воображению. Фрея и сама не сознавала почему, но по какой-то причине ей хотелось поразмыслить поглубже об этих молодых девушках и запечатлеть их хрупкие, полные риска жизни на бумаге. Она словно прикалывала к доске ярких причудливых бабочек. Но никто бы не узнал их в героинях Фреи, потому что она заимствовала какую-то черту характера у одной, привычку у другой и добавляла полностью измышленный фон. А исписанные страницы предназначались исключительно для ее глаз. Сочинительство раскрепощало ее ум и выкристаллизовывало мысли, оно помогло Фрее воспринимать мир яснее и четче. А еще понять, каким человеком она хотела бы стать. Быть вечной швеей Фрея не собиралась.

«Я обязательно обрету свой голос, как призывала меня мама, и мир услышит, что мне есть что сказать», – подбадривала себя она.