Берлин, декабрь 1932 г.

В серые пустые будни между Рождеством и Новым годом фрау Бродски вдруг пожаловала в «Волшебный сад», к немалому удивлению Фреи, не ожидавшей увидеть ее до открытия клуба после праздников. Волосы Розы были растрепаны, а глаза до странности пустыми, словно она не могла воспринять и осмыслить то, что было перед ними.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросила Фрея. – Что-то произошло? Сядьте, я приготовлю вам кофе.

– Боюсь, на кофе нет времени. Я пришла попрощаться по-быстрому, – ответила фрау Бродски, присев перед одним из туалетных столиков и уставившись на свое отражение в зеркале. – Господи, ну, и видок!..

Схватив расческу, Роза рассеянно пригладила волосы.

– Куда вы уезжаете? – поинтересовалась Фрея. Паника заклокотала в ее груди.

– В Палестину. – Голос фрау Бродски был ровным, совершенно лишенным эмоций. – Мы отправляемся на следующей неделе. Документы на выезд уже пришли, и я распродала все наше имущество, кроме кое-каких драгоценностей и самой необходимой одежды.

– А как же ваш муж?

– Он умер, – просто ответила фрау Бродски, положив расческу на место. – Перед самой Ханукой. Попал на улице в переплет. Его избили коричневорубашечники – не сильно, но достаточно для того, чтобы его напугать. Он пришел домой, сел в свое кресло и… у него случился сердечный приступ. Я думала, что он спал, пока не попыталась разбудить его перед ланчем.

– Ох, Роза, я вам очень сочувствую. – Фрея взяла ладони женщины в свои руки. – Надо же было случиться такому несчастью!

Фрау Бродски улыбнулась.

– Спасибо, моя дорогая. Зато он сейчас в безопасности. Ему больше никто не причинит вред. И… муж умер спокойной смертью, невзирая на то, что пережил до этого: в своем любимом кресле, у камина с горящим огнем, с женой под рукой, готовившей картофельные латкесы – еврейские драники, которые ему так нравились… Всем бы нам так повезло…

– Как я тут буду без вас? – посетовала Фрея, не в силах больше удержать вопрос, вертевшийся на языке.

– Ты отлично справишься и без меня, – погладила ее по руке фрау Бродски. – Ты уже так или иначе тут за управляющую. Я сказала герру Гольдштейну, что лучшей костюмерши он не найдет во всем Берлине и что он должен повысить тебе зарплату. Уверена, он сделает все возможное, хотя на многое я бы не рассчитывала.

Клуб едва сводит концы с концами. Кто знает, как долго он сможет удерживать его на плаву. На твоем месте я бы поискала другие варианты. Может, нашлась бы какая-нибудь работа в варьете «Скала»?

– Но мой дом – «Волшебный сад»!

Фрея обвела взглядом артистическую уборную, уже не так забитую костюмами и театральными реквизитами, как два года назад, когда она впервые вошла в нее. «Волшебный сад» завладел ею, придал ее жизни строй, смысл и цель в самые темные времена, и Фрея не могла даже помыслить начать все с чистого листа где-то еще.

– Ты должна носить дом в своем сердце, куда бы ни поехала, где бы ни оказалась, – сказала фрау Бродски. – Этому меня научила жизнь. И это единственный совет, который я могу дать. Взяв лицо Фреи в ладони, Роза поцеловала ее в макушку. – Удачи тебе, моя дорогая. Ты умная, находчивая, и ты сильней, чем сама думаешь. Даст Бог, ты выживешь и выдюжишь.

* * *

Фрау Бродски покинула страну вовремя. В конце января рейхспрезидент фон Гинбенбург, покорившись неизбежному, назначил Адольфа Гитлера канцлером. В ту ночь улицы Берлина озарились рекой факелов: вооруженные отряды СА и СС торжественно промаршировали с песнями по правительственному району. Герр Гитлер махал рукой из окна канцелярии ликующим толпам, а фон Гинденбург – уже в свой черед – появился в отеле «Кайзерхоф». Фрея, не рискнув выйти на улицу, слушала репортаж о шествии по радиоприемнику, который купила себе к Рождеству. Диктор, голос которого она раньше не слышала, практически кричал, захлебываясь восторгом. И, будучи одна в своей комнате, девушка ощутила себя единственным здравомыслящим человеком в стране обезумевших психов. Она не представляла, что принесут последующие месяцы.

«Единственное, что остается, – решила Фрея, – это жить одним днем и не загадывать на будущее».

Когда чуть позже «Волшебный сад» опять открылся для посетителей, Фрее пришлось сообщить новость об отъезде фрау Бродски танцовщицам.

– Что ж, пожалуй, в Палестине она будет счастливей, – прокомментировала Жизель. – Среди своих…

Перл и Софи ничего не сказали, только обменялись взглядами, значение которых Фрея не поняла. В тот вечер в артистической уборной воцарилась сдержанная атмосфера, без обычных пререканий и язвительных реплик.

– Взбодритесь, – попыталась Фрея разрядить обстановку. – Хотя Гитлер и стал канцлером, но жизнь продолжается.

Девушки даже не улыбнулись.

– Фрея, ты не заглянешь в туалет? – спросила Виолетта, двинувшись к двери. – По-моему, унитаз опять засорился.

Фрея со вздохом направилась следом: ее первый день в новом статусе складывался не слишком удачно. Но, едва они обе вышли в коридор, Виолетта схватила ее за локоть, затащила в ванную комнату и плотно закрыла дверь.

– Ты что – совсем жизнью не дорожишь? – прошипела она, ткнув пальцами в грудь Фреи. – Следи за языком!

– О чем ты? – вырвала руку Фрея.

– Жизель сотрудничает с нацистами. Стоит тебе сказануть что-нибудь против нашего Адольфа, и она настучит на тебя в гестапо.

– Жизель? – уточнила Фрея. Добрая, дружелюбная Жизель, наперсница всех поголовно и… стукачка? – Я не могу в это поверить. С чего ты взяла?

– А с того, что у меня есть и глаза, и уши, – огрызнулась Виолетта. – Как ты думаешь, почему вторая Софи в такой спешке отплыла в Америку? Потому что Жизель донесла на нее. Будем надеяться, в этот раз пронесет. Но отныне тебе лучше не выступать против линии партии.

– Под стать тебе? – съязвила Фрея.

– Да, именно так, – фыркнула Виолетта и, не сказав больше ни слова, ушла.

Фрея был потрясена. «Волшебный сад» был ее прибежищем, но теперь даже здесь она не могла чувствовать себя в безопасности. Нацисты, которых она видела в публике вечерами, не проявляли интереса к юмору или сатире. Они желали песен на сцене, которым могли бы подпевать пьяными голосами, топая ногами в ритм музыке, и глазеть на хорошеньких девушек. Элегантные костюмы им были не по нраву: эти гости предпочитали молочниц и кошечек с длинными хвостами. Ну, по крайней мере, они приносили клубу хоть какой-то доход. Герр Гольдштейн нанял еще трех танцовщиц. Все он были неискушенными блондинками с голубыми глазами. Жизель взяла новеньких под свое крыло, а Перл, Виолетта и Софи еще больше замкнулись в себе. В артистической уборной теперь царили напряженность и настороженность.

В мире за пределами клуба ощущение порядка вроде бы восстановилось. Гитлер выступил с речью по радио, призвал к национальному единству в борьбе против коммунизма и пообещал положить конец безработице и нищете. Его речь была взвешенной, голос ровным и убедительным, как у мудрого и трезвого государственного деятеля. На улицах стало спокойней, если не считать нацистов, гремевших своими жестянками для пожертвований или маршировавших отрядами с громкими песнями. Город оделся в красно-черные флаги со свастикой, а граффити с коммунистическим серпом и молотом были замалеваны надписями, сочившимися ненавистью к евреям.

Как-то утром булочник, открывавший свой магазинчик, поприветствовал Фрею «Хайль Гитлер!» и салютом, явно ожидая от нее аналогичного ответа. Девушка быстро прошмыгнула мимо него с опущенной головой и купила хлеб в другой лавке.

Где-то через месяц после назначения Гитлера Фрея включила поутру радио и услышала. что здание Рейхстага почти выгорело за ночь в пожаре. Предполагаемый поджигатель – голландский коммунист Маринус ван дер Люббе – был арестован на месте. Охваченная дурными предчувствиями, Фрея днем поспешила на квартиру к Вольфгангу – услышать его мнение по этому поводу. Бергер едва приоткрыл входную дверь, увидел ее и быстро затолкал внутрь.

– Тебе не следовало останавливать меня в тот день в «Кайзерхофе», – сказал он, прикуривая новую сигарету от окурка старой. – Теперь мы в серьезной беде. Это начало конца.

– Что вы имеете в виду? – спросила Фрея, а внутри все сжалось.

– Я ходил сегодня туда – к Рейхстагу то есть, – заговорил быстро Вольфганг. Его слова срывались с губ,

пока он шагал взад-вперед. – Не для того, чтобы поглазеть, нет. Я рассчитывал встретить Гюнтера. Где ему еще было быть? Он находит всю эту историю подозрительной, хотя ему вряд ли позволят высказать свое мнение. Этого голландца, которого арестовали, можно только пожалеть. Как он смог поджечь Рейхстаг в одиночку так, чтобы этого никто не заметил, пока не стало слишком поздно? Гитлер заявляет, что это начало восстания коммунистов. И собирается использовать этот поджог как оправдание для расправы с ними. И он с ними расправится, помяни мое слово.

Вольфганг как в воду глядел. В тот же день был принят Указ о поджоге Рейхстага, или Указ о защите народа и государства. Свобода печати и свобода самовыражения были ограничены, право на свободу собраний отменено, и канцлер с президентом получили вольную на отмену любых решений рейхстага по своему усмотрению. Фон Гинденбург оказался под полным контролем Гитлера. Отныне канцлер мог делать все что ему заблагорассудится; он не отчитывался ни перед кем.

– Это же полный абсурд! – возмутилась в разговоре с Вольфгангом Фрея. – С какой стати меня надо защищать от идей? Как они могут мне навредить?

У нее пропали аппетит и сон, и совсем не писалось. Хотя Вольфи и сказал ей, что рассказ о Герде великолепен – лучшее, что выходило из-под ее пера. Ее записная книжка пульсировала под матрасом, как будто это была невзорвавшаяся бомба. Какой смысл был в попытках себя выражать, когда ее рассказы были обречены на попрание, а одно то, что она осмелилась их написать, грозило ей большими неприятностями? Казалось, каждый раз, стоило Фрее выйти на улицу, ей попадались на пути мужчины в длинных тренчах и хомбургах, колотившие в чью-то дверь или заталкивавшие кого-то в машину, срывавшуюся потом с места и уносившуюся прочь. Агенты тайной полиции были везде. Они даже проникали в ее голову, отравляя ее самые сокровенные мысли. «Мы следим за тобой, – нашептывали они. – Брось нам вызов, и ты будешь следующей».

– Это разгром, – поведал ей Вольфганг. – Все писатели уезжают кто может. Гюнтер сказал мне, что Брехт бежал. И твой любимый Дёблин. Йозеф Рот тоже. Столько людей уже похватали, что нацисты создают тюремные лагеря повсюду.

– А вы не боитесь? – спросила Фрея.

– Кому нужен выгоревший старик? – ответил Бергер. – У них для жарки есть рыбка покрупнее.

К несчастью, в этот раз Вольфганг оказался не прав. В один из солнечных весенних вечеров в «Волшебный сад» заехал Руперт.

– Вольфи арестован, – сообщил он Фрее. – Мы договорись встретиться в кабаке утром, но он не явился. Бармен не видел его пару дней. Я сразу понял: что-то случилось. Поехал к нему на квартиру, позвонил в дверь, и тут вышел сосед и сказал, что его вчера забрали гестаповцы. Мне не хочется наводить справки. А то как бы и меня не бросили в камеру. Может, ты смогла бы узнать, где он? Красивой девушке сделать это проще, чем иностранцу с сомнительными связями.

– Да, конечно, я попытаюсь, – пообещала Фрея, уже ища глазами пальто.

Танцовщицы должны были появиться в клубе лишь часа через два, и она могла посвятить это время своим делам.

– Тебе не обязательно идти прямо сейчас, – сказал Руперт, положив ей на руку свою. – Как твое сочинительство, милая Фрея? Вольфи считает тебя жутко талантливой. Я охотно бы почитал ту твою рукопись, о которой он упомянул намедни. Она сказал: это что-то необыкновенное.

– Спасибо, Руперт, – рассеянно молвила Фрея. – Очень мило с твоей стороны. Надо заскочить к нему и забрать рукопись.

До девушки только что дошло, что у нее имелась лишь одна копия.

– Конечно, заскочим. Как только ты найдешь нашего общего друга, – спокойно сказал Руперт, но ему уже явно не терпелось поскорее выяснить, что с Бергером. – Ты знаешь штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе? Это громадное здание, не заметить его невозможно.

В этот момент в артистическую уборную заглянул Шварц.

– Слышу знакомый голос! – воскликнул он. – Руперт, каналья! Что ты здесь делаешь?

Оказалось, они были если не друзьями, то хорошими знакомыми. И Фрея, оставив их общаться, поспешила на Принц-Альбрехт-штрассе – полная недобрых предчувствий. Вдруг Вольфганг снова учудил? А вдруг кто-нибудь заметил, как он держал пистолет в отеле «Кайзерхоф», но по какой-то причине не умолчал об этом тогда и только сейчас сообщил полиции?

До полицейского участка Фрея добежала изрядно запыхавшейся. С трудом восстановив дыхание, она пробормотала свою просьбу сержанту, скучавшему в приемной. Тот направил ее на верхний этаж, предупредив о длинной очереди.

– Но у меня всего час, – отчаялась девушка, на что сержант лишь пожал плечами.

Комнату, в которой Фрее было велено подождать, заполнял шум разговоров и печатных машинок, чей дробный стук сливался в механическом хоре. Шум был оглушительным, и Фрее пришлось сильно повысить голос, чтобы быть услышанной, когда она повторила свой вопрос о Вольфганге Бергере. Все места были заняты, и девушка ждала, когда сотрудник найдет время на ответ ей, прислонившись к стене и прислушиваясь к сотням трагедий, озвучиваемых отчаявшимися голосами. Пожилая женщина искала сына, которого вытащили из постели посреди ночи две недели тому назад. Девчушка лет десяти-одиннадцати с младенцем на руках пыталась прояснить судьбу своих родителей, схваченных этим утром с разницей в несколько часов. Молодая женщина на позднем сроке беременности сидела в углу, схватившись за живот, и стонала. Информаторы, превосходившие числом правдоискателей, нетерпеливо переступали с ноги на ногу в желании исполнить свой долг и накляузничать на соседей, посмевших не вскинуть руку в ответ на приветствие «Хайль Гитлер», пошутить над четой Геббельсов, сорвать флаг со свастикой или… Наветы лились нескончаемым потоком. А клерки торжественно фиксировали на бумаге любое мелочное обвинение.

Фрея простояла, подпирая стену, сколько могла. Но ей уже стало очевидно, что она не узнает, куда забрали Вольфи, а от шума разболелась голова. После последней безнадежной попытки обратить на себя внимание чиновника девушка поспешила обратно в клуб – подготовиться к вечернему представлению. Ни Руперта, ни герра Шварца она в «Волшебном саду» не застала. По-видимому, они решили пропустить по стаканчику в каком-нибудь баре.

Когда появилась Виолетта, Фрея отвела ее в сторону, подальше от навостренных ушей Жизель, и прошептала:

– Ты слышала, что Вольфи арестовали? Я была в штаб-квартире гестапо, но там, похоже, не знают, куда его увезли.

– Всё они отлично знают, просто не захотели тебе говорить, – ответила танцовщица с бесстрастным лицом. – Я посмотрю, смогу ли что-нибудь узнать.

До чего же она раздражала – со своей убежденностью в превосходстве! И все же Фрея порадовалась, что ей было кому довериться – пусть даже той, кто могла оказаться замаскированной фашисткой, но при этом оставалась доброй знакомой Вольфганга и готова была позаботиться о нем (если Виолетта вообще была способна о ком-то заботиться, кроме самой себя).

* * *

Вскоре незримая удавка, наброшенная на Германию, начала стягиваться: по радио объявили, что книги нежелательных авторов подлежали запрету. Издавать произведения писателей-евреев, коммунистов, пацифистов, иностранных авторов, осуждавших происходившее в стране, и всех с нетрадиционной ориентацией отныне было нельзя. А рядовых немцев призвали (в приказном порядке) очистить от них свои книжные полки. Обнаружение таких книг в ходе рейдов, которыми заранее напугали население, грозило последствиями. Книги рекомендовалось сдать в отведенные пункты сбора и сжечь в ритуальных кострах в двухнедельный период. Костры запылали во всех городах. В их огне должна была выковаться новая германская культура: расово чистая, воинственная и высоконравственная.

Фрея прослушала это объявление с нараставшим неверием. И сразу выскочила на улицу – купить газеты и прочитать новостные репортажи, написанные черным по белому. Увы, ошибки не было. Все ее любимые современные авторы – Ирмгард Койн, Альфред Дёблин, Бертольд Брехт и Томас Манн – оказались под запретом. А поэт Генрих Гейне – любимый ее матерью мятежный романтик девятнадцатого века – был объявлен нежелательным автором. Преступным отныне считалось и чтение книг Эрнеста Хемингуэя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Хелен Келлер, Герберта Уэллса, Дэвида Г. Лоуренса и десятков других великих писателей из-за рубежа. И этот шаг якобы был инициирован студентами университетов!

Слова Вольфганга отдались эхом в голове девушки, прислонившейся к стене:

«Есть книги, которые они не хотят открывать, потому что не желают думать глубже и быть оспоренными. И это именно тогда, когда они должны читать все подряд и вырабатывать собственное мнение!»

Теперь, когда Вольфганг был арестован, Фрее не с кем было поделиться своим страхом. Точнее, почти не с кем. Призвав всю свою решимость, девушка поспешила к Потсдамской площади, где села на трамвай, следовавший до дома Колей. Прошло несколько месяцев с их последнего, неприятного разговора с Леоном. И Фрея не представляла, как он мог встретить ее. Но ей очень хотелось увидеться с ним. На этот раз на звонок в парадную дверь на Гутенберг-штрассе откликнулась фрау Коль. Спустившись вниз, она впустила незваную гостью.

– Как я рада тебя видеть, моя дорогая! – сердечно обняв девушку, воскликнула женщина.

Фрея позволила себе задержаться в ее теплых объятиях чуть дольше. Но затем все-таки отстранилась и начала сбивчиво объяснять цель своего прихода.

– Не здесь. – Фрау Коль приложила палец к губам. – Поговорим на кухне.

За чашкой кофе в уютной квартире Колей все страхи Фреи за будущее выплеснулись наружу.

– Не знаю, к чему мы катимся в этой стране, – посетовала под конец она. – Даже хорошо, что мама не дожила до такого. Ее бы убила эта новость. Почему какие-то необразованные головорезы указывают, что мне можно, а чего нельзя читать? Я не собираюсь с этим мириться!

– Тот, кто сжигает книги, вскоре начнет сжигать людей, – сказала фрау Коль. Должно быть, Фрея выглядела ошеломленной, потому что она тут же добавила: – Это строчка из пьесы любимого автора твоей мамы, Генриха Гейне. Я пообещала Ингрид, что позабочусь о тебе. Но пока не слишком преуспела в этом. И говорю тебе только сейчас: выбирай друзей осмотрительно. Ты всегда можешь выпустить пар в разговоре со мной или Леоном, но не говори таких вещей больше никому, или ты окажешься в тюрьме быстрее, чем моргнешь глазом. И будет безопаснее для тебя затаиться и не высовываться, пока у власти нацисты.

– Но они останутся у власти навечно! – воскликнула Фрея. – Никому не дозволено выступать против них. И что, я должна помалкивать до конца жизни? Это невыносимо.

– Знаю, – со вздохом ответила фрау Коль. – Но что нам остается делать? Я потеряла работу, но для меня это не стало неожиданностью. Я подумываю об эмиграции, но Леон не желает уезжать из Германии.

– А он дома? – спросила Фрея, покосившись на дверь.

– Он усиленно занимается, – уклонилась от прямого ответа его мать. – Скоро экзамены. Но я уверена – он будет рад пообщаться с тобой в другой раз.

После второй чашки кофе Фрея собралась уходить. Но перед уходом спросила у фрау Коль разрешения воспользоваться туалетом. Выйдя из кухни, она заметила, что дверь напротив была приоткрыта, и в коридор вырывались голоса. Заинтригованная, Фрея подкралась поближе и прислушалась. Ей показалось, что она различила приглушенные голоса трех человек. Но что они говорили, Фрея разобрать не смогла. Она попыталась подойти еще ближе, но под ногой девушки скрипнула половица, и разговор разом прервался. Через несколько секунд тишины перед Фреей возник Леон. Лицо парня прояснилось при виде нее, но дверь за собой он притворил – пусть и не так быстро, чтобы скрыть от нее четыре или пять пар глаз, обернувшихся в тревоге. Фрея поймала на себе взгляд паренька с огненно-рыжими волосами, сидевшего на краешке кровати.

– Извини, Леон, – пробормотала она. – Твоя мама сказала мне, что ты очень занят. Мне просто захотелось поприветствовать тебя.

В коридор вышла фру Коль, и Фрее пришлось повторить извинение.

– Все в порядке, мама, – сказал Леон. – Я провожу Фрею.

Он взял ее под за локоть и вывел из квартиры.

– Это мои сокурсники, – коротко пояснил он Фрее.

Она приподняла брови.

– В самом деле?

Уже на улице Фрея остановила Леона в укрытии арки и тихо произнесла:

– Что бы вы ни планировали, я хочу и готова помочь. Я могу быть полезной. В «Волшебный сад» приходит много нацистов – я могла бы передавать вам любую ценную информацию, которую они способны выболтать спьяну. А еще я могла бы разузнать у Вальтера Грубе, что задумал Геббельс.

Гораздо больше смысла было в помощи Леону, а не тому же Гюнтеру. Ее приятелю информация о Геббельсе нужна была лишь для репортажей в газете, а такие публикации отныне были под запретом.

– Мы ничего не планируем, – ответил Леон.

– Ни на секунду в это не поверю, – фыркнула Фрея. – Послушай, я схожу с ума в одиночестве. Если вы не примете меня, я разработаю свой собственный план. И это будет стократ опаснее. Вам же нужна любая поддержка?

– Я не могу привлечь тебя к нашему делу на этом этапе, – наконец честно признался Леон. – Это чересчур рискованно, и мать убьет меня, если узнает. Но давай поддерживать общение. Я скучал по тебе, Фрея. Мы можем снова стать друзьями? Время слишком тяжелое, чтобы держать в душе обиды. И люди, думающие как мы, должны держаться вместе.

Фрея улыбнулась и обняла парня.

– Ну, конечно! Ты знаешь, где меня найти, и я еще приду к вам в гости, обещаю.

Хоть какой-то проблеск надежды на будущее!

С Леоном рядом она могла горы свернуть.

– Делай записи, – прошептал, отстранившись, парень. – Записывай все, что видишь и слышишь. Бог даст, когда-нибудь нацисты понесут ответственность за все, что вытворяют сейчас.