Вот фильм, который немцы признали приемлемым[361].

Заседание рейхстага 23 марта 1933 года началось достаточно спокойно. Около 14:00 представители германского народа – нацисты, немецкие националисты, социал-демократы и депутаты от партии Центра – вошли в «Кролль-оперу», где временно размещался парламент – его официальное здание недавно сгорело. Ответственность за пожар возлагали на коммунистов, поэтому некоторые из них были арестованы, но другие успели скрыться. Снаружи здание оперы охраняли отряды эсэсовцев – для них это было первое задание в новом официальном статусе; внутри стояли длинные ряды «коричневорубашечников». За сценой висел огромный флаг со свастикой[362].

После краткого вступления председателя рейхстага Германа Геринга Гитлер поднялся, чтобы произнести свою первую парламентскую речь. Он начал в обычной манере, описывая несчастья и отчаяние, в которые впала Германия. Затем он заявил, что его правление принесет «всеобщее нравственное обновление», поддерживаемое образованием, средствами массовой информации и искусством. Проблема безработицы будет решена с помощью создания новых рабочих мест, а численность армии останется неизменной при условии, что остальной мир согласится на радикальное разоружение. Участие рейхстага в этих мероприятиях, однако, противоречило бы духу национальной революции. В столь кризисной ситуации каждый вопрос требует твердого решения. Поэтому Гитлер предложил принять закон о чрезвычайных полномочиях, передающий всю власть его администрации. Это будет временная мера, не угрожающая существованию рейхстага. Когда он покидал сцену под бурные аплодисменты, большинство депутатов встали и запели «Deutschland Über Alles», после чего был объявлен трехчасовой перерыв[363].

Хотя нацисты и их партнеры по коалиции победили на выборах 5 марта, для принятия закона о чрезвычайных полномочиях им требовалось большинство в две трети голосов. Поскольку коммунисты отсутствовали, они могли получить это большинство, заручившись поддержкой партии Центра. Гитлер дал различные заверения лидеру партии, прелату Людвигу Каасу, и теперь на закрытом заседании Каас утверждал, что Германия находится в величайшей опасности. Речь шла о перспективе гражданской войны в том случае, если эта мера не будет принята. Тем временем охранники снаружи кричали: «Закон о полномочиях – или будет ад!» В конце концов все депутаты от партии Центра согласились поддержать позицию Кааса[364].

По окончании перерыва рейхстаг собрался вновь, и слово взял Отто Вельс, председатель фракции социал-демократов. На мгновение в зале воцарилась тишина, были слышны лишь приглушенные голоса эсэсовцев. Затем Вельс, у которого была капсула с цианидом на случай ареста, объяснил, почему его партия не будет поддерживать закон о чрезвычайных полномочиях. Он заявил, что нацисты и их союзники-националисты победили на выборах, и поэтому у них была возможность управлять страной конституционным путем. Даже не возможность, а обязанность. Для благополучия Германского рейха следовало сохранить свободу критики, и она не должна подавляться[365]. Он закончил выступление трогательным обращением к будущим поколениям: «В этот исторический час мы, немецкие социал-демократы, торжественно заявляем о своей верности основным принципам гуманности и справедливости, свободы и социализма. Никакой закон не дает вам права уничтожать идеи, которые вечны и нерушимы… Мы приветствуем гонимых и угнетенных. Их стойкость и преданность заслуживают восхищения. Мужество их убеждений, их непоколебимая уверенность гарантируют светлое будущее»[366].

Нацисты в зале ответили смехом[367]. В этот момент на трибуну выбежал Гитлер, который указал на Вельса и крикнул: «Приходите вы поздно, но все-таки пришли! Красивые идеи, которые вы только что провозгласили здесь, господин депутат, вошли в мировую историю с небольшим опозданием»[368]. Затем, придя в еще большую ярость, он продолжил:

«Вы говорите о гонениях. Думаю, лишь немногим из нас удалось избежать ваших тюрем… Вы, кажется, совсем забыли, что годами с нас срывали рубашки, потому что вам не нравился их цвет… Мы переросли ваши гонения!

Кроме того, вы говорите, что критика полезна. Разумеется, мы примем ее от тех, кто любит Германию; но те, кто поклоняется Интернационалу, не могут критиковать нас. И здесь понимание приходит к вам очень поздно, господин депутат. Вы должны были понять полезность критики еще в то время, когда мы были в оппозиции… В те дни нашу прессу запрещали, запрещали и опять запрещали. Запрещали наши собрания, запрещали нам говорить, запрещали мне говорить – и так много лет подряд… А теперь вы заявляете: критика полезна!»

Речь была прервана протестующими криками социал-демократов. Геринг позвонил в колокольчик и сказал: «Прекратите нести чушь и послушайте». Гитлер продолжил с того места, на котором остановился:

«Вы говорите: “Теперь они хотят отстранить рейхстаг, чтобы продолжить революцию”. Господа, если бы это было нашей целью, нам бы не понадобилось… вносить этот законопроект. Ей-богу, у нас хватило бы смелости поступить с вами по-другому!

Вы также утверждаете, что даже мы не можем упразднить социал-демократию, потому что именно она сделала эти места доступными для народа, для рабочих мужчин и женщин, а не только для баронов и графов. Со всем этим, господин депутат, вы пришли слишком поздно…

Отныне мы, национал-социалисты, сделаем так, что немецкий рабочий сможет добиться того, чего он вправе требовать и на чем настаивать. Мы, национал-социалисты, будем его заступниками. Вы, господа, больше не нужны!»[369]

В заключение Гитлер заявил, что состоявшаяся встреча была не более чем формальностью: «В этот час мы обращаемся к германскому рейхстагу с просьбой предоставить нам то, что мы могли бы получить в любом случае»[370]. Он в последний раз посмотрел на социал-демократов и сказал им, что даже не хочет, чтобы те голосовали за законопроект. «Германия будет свободной, – кричал он, – но не с вашей помощью!»[371]

Заседание продолжилось уже без эксцессов. Лидеры остальных партий поднялись на трибуну, чтобы заявить о поддержке предложения Гитлера, затем состоялось голосование. В результате – 441 против 94 – был принят «Закон о преодолении бедственного положения народа и государства»[372]. В сущности, рейхстаг перестал существовать.

На следующий день эти события оказались на первых полосах газет по всему миру. «Гитлер и его кабинет получают диктаторские полномочия; рейхстаг уходит в отставку», – гласил заголовок New York Times[373]. Другой репортаж продолжал: «Никогда еще не было столь варварского возвеличивания грубой силы… Объявив о создании абсолютно автономной и беспощадной Германии будущего… новое немецкое правительство столкнулось с осуждением почти всего остального мира»[374].

В этих предложениях содержался намек на то, что подобное никогда не может произойти в Америке. Однако неделю спустя, 31 марта 1933 года, на глазах американских граждан развернулась удивительно похожая череда событий. Они увидели, как президент их страны произносит почти точно такую же речь на совместном заседании конгресса, а когда все закончилось, они посмеялись и разошлись по домам. Это был судьбоносный момент для американской демократии; именно тогда состоялась премьера голливудского фильма «Габриэль над Белым домом» (Gabriel over the White House)[375].

Совместное заседание в фильме началось так: один смелый сенатор, мистер Лэнгхэм, призвал к импичменту новоизбранного президента. Тот, по словам конгрессмена, вел себя неподобающим образом. В ответ зал буквально взорвался: звучали как протесты, так и аплодисменты. Но тут дверь открылась, вошел президент, и в зале воцарилась тишина. Он встал на фоне гигантского американского флага, и все ждали, что он скажет.

Как и Гитлер, президент начал свое выступление в минорных тонах. Он сказал, что прибыл как представитель американского народа в час его самого глубокого отчаяния. В течение многих лет конгресс выбрасывал деньги на проекты, которые не приносили пользы простым американцам. Бесчисленные часы были потрачены впустую на бесполезные обсуждения. Теперь настало время действовать. Президент попросил представителей объявить чрезвычайное положение в стране и прервать работу конгресса до тех пор, пока ситуация не придет в норму. На это время он возьмет на себя всю ответственность за управление государством.

В зале послышался ропот, но только сенатор Лэнгхэм осмелился возразить. «Господин президент, это диктатура! – крикнул он. – Соединенные Штаты Америки – демократия! Мы не откажемся от исконного государственного строя отцов-основателей!»

Президент почти не дрогнул. «Вы уже от него отказались, – сказал он. – Вы отвернулись. Вы закрыли уши, чтобы не слышать людские мольбы. Вы предали принципы демократии, на которых было основано это государство!»

«Я верю в демократию, – продолжил он, – как верили в нее Вашингтон, Джефферсон и Линкольн. И если то, что я планирую сделать во имя народа, делает меня диктатором, то это диктатура, основанная на определении демократии, данном Джефферсоном: правительство для наибольшего блага наибольшего числа людей!»

Большинство конгрессменов ответили бурными аплодисментами, но сенатор Лэнгхэм не сдавался. «Конгресс отказывается прекратить работу», – воскликнул он, но уже не так уверенно, как прежде.

«Мне кажется, джентльмены, вы забываете, что я все еще президент Соединенных Штатов, – прозвучало в ответ. – И как главнокомандующий армией и флотом, президент имеет право объявить в стране военное положение!»

Угроза подействовала. Состоялось голосование, объявили результаты: 390 против 16 в пользу принятия Чрезвычайного закона[376]. «Конгресс подчиняется просьбе президента и прекращает работу подавляющим большинством голосов», – сообщала газета Washington Herald. Как и Гитлер, президент добился законным путем того, что, по его словам, он мог бы получить в любом случае.

Этот эпизод был таким же драматичным, как и в Германии, его участники занимали столь же высокое положение в политической и культурной элите страны, и происходил он в то же самое время. С января по март 1933 года в Соединенных Штатах шла серьезная дискуссия: несколько виднейших людей страны спорили о том, как отобразить на экране наиболее острые вопросы современности, – и вот результат.

Все в новом президенте было необычным, и не в последнюю очередь его происхождение. Летом 1932 года Томас Ф. Твид, политический советник и руководитель аппарата бывшего премьер-министра Великобритании Дэвида Ллойд Джорджа, отправился в отпуск на борту торгового судна в Средиземном море. Незадолго до отплытия Твид прочитал в новостях интересную заметку: Гарри Гордон Селфридж, владелец известного универмага, заявил, что демократии в Америке приходит конец. Страной будет править «вдохновляющий, бескорыстный дух», и люди смогут заниматься своими делами[377]. На Твида эта идея произвела сильное впечатление, и он стал обсуждать ее с другими пассажирами на борту. Прав ли Селфридж, что благожелательный диктатор должен распустить конгресс, отменить сухой закон и ввести налог с продаж? В конце концов он потерял интерес к их ответам и понял, что корабельная скука позволяет придумать собственное решение[378]. Этот англичанин, никогда прежде не писавший книг и не ступавший на американскую землю, начал работать над тем, что впоследствии станет «Габриэлем над Белым домом».

Вскоре появился Джад Хэммонд вместе со своей вымышленной биографией. Этот циничный политик смог стать президентом благодаря хорошему чувству юмора и обаянию. В самом начале правления он попадает в страшную автокатастрофу, а когда приходит в себя, им овладевает непоколебимое желание решить все проблемы Америки. Распустив конгресс, он в одиночку справляется с безработицей и рэкетом, устанавливает мир во всем мире[379]. В стране, переживавшей тяжелейшую экономическую депрессию, такие перспективы выглядели чрезвычайно привлекательно.

В начале января 1933 года, незадолго до публикации «Габриэля над Белым домом» в США, экземпляр романа каким-то образом попал в руки Уильяма Рэндольфа Хёрста, главы одной из крупнейших медиаимперий в стране[380]. Хёрст владел не только десятками газет, но и кинокомпанией Cosmopolitan Pictures и сразу же загорелся идеей экранизировать «Габриэля над Белым домом». В течение многих лет он компенсировал неудавшиеся политические амбиции написанием ярких редакторских статей, которые выходили на первых страницах его газет. Теперь у него появился шанс создать президента по своему образу и подобию. В сотрудничестве со сценаристом Кэри Уилсоном он придумал историю, в которой беллетризировал собственные планы по экономическому восстановлению страны. Значительную часть речей Хэммонда Хёрст написал лично. «Габриэль над Белым домом» стал его любимым проектом[381].

В своих редакционных статьях Хёрст мог говорить все, что ему заблагорассудится, но он не обладал абсолютной полнотой власти над этим фильмом. Cosmopolitan Pictures зависела от MGM в вопросах дистрибуции и показа, и, следовательно, картину должен был одобрить самый влиятельный человек в Голливуде, Луис Б. Майер. И тут возникала проблема: несмотря на близкую дружбу, эти магнаты придерживались противоположных политических взглядов. В предыдущем году, перед выборами, Хёрст использовал все свое влияние для поддержки Франклина Д. Рузвельта[382]. Майер же был активным сторонником Герберта Гувера, и теперь, увидев черновой вариант фильма «Габриэль над Белым домом», был возмущен. «Уберите эту киноленту в коробку, отнесите ее обратно на студию и заприте!» – кричал он после просмотра[383]. Очевидно, он увидел в первой, циничной, версии Хэммонда пародию на президента Гувера, а в поздней, эффективной, версии кинопрезидента – серьезное свидетельство в пользу Рузвельта.

В следующем месяце MGM потратила огромное количество времени на монтаж и пересъемку «Габриэля над Белым домом». Майер приложил немало усилий, чтобы фильм стал нейтральным по отношению к любой из государственных администраций[384]. Он отредактировал речи Хэммонда и вырезал обращение к конгрессу о помощи безработным. В результате фильм перестал продвигать программу Хёрста так прямолинейно, как раньше[385].

Наконец, в процессе монтажа Майер проконсультировался с самим Франклином Д. Рузвельтом, что кажется невероятным в свете политических взглядов магната. Будущий президент посмотрел первую версию фильма и выразил озабоченность тем, что в некоторых случаях картина продвигает неправильную политическую повестку дня. Как говорилось в одном из отчетов, «есть риск того, что Рузвельт решит: мы формируем общественное мнение вразрез с тем, что ему, возможно, придется делать»[386]. Чтобы снизить этот риск, Рузвельт предложил внести некоторые изменения, которые были полностью приняты. Похоже, ему очень понравился конечный результат. Его секретарь отправил благодарственное письмо в MGM, а сам Рузвельт написал Хёрсту: «Я отправляю Вам это письмо, чтобы сказать, как я доволен изменениями, которые Вы внесли в фильм “Габриэль над Белым домом”. Я думаю, что это очень интересная картина, и она должна принести много пользы. Несколько человек посмотрели ее вместе с нами в Белом доме, и всем им она показалась чрезвычайно интересной. Некоторые из них сказали, что никогда не ходили в кино и не интересовались кинематографом, но все же признали этот фильм весьма оригинальным»[387].

Несмотря на похвалу президента, Хёрст был недоволен. 25 марта он написал Майеру письмо, в котором выразил разочарование и досаду, что его замысел был искажен. Он неохотно согласился с предложениями Рузвельта, отметив, что они отвлекают от драматизма фильма. «И все же, – продолжал Хёрст, – в картину было внесено множество изменений, о которых не просило правительство и которые, по моему скромному мнению, были совершенно излишни… По-моему, вы снизили убедительность речи президента перед конгрессом, так как побоялись оставить в ней все то, что я написал и что я ежедневно повторяю в своих газетах. За это вы меня уважаете, но не одобряете настолько, чтобы включить в свой фильм… Полагаю, что картину все равно сочтут хорошей и, возможно, необычайно хорошей. Тем не менее я считаю, что она была лучше»[388].

В итоге Джад Хэммонд стал результатом совместного творчества. Хёрст хотел, чтобы идеальный президент оставался произведением его самого и только, но был вынужден принять изменения, сделанные руками реального президента, Франклина Д. Рузвельта, и руководителя студии, Луиса Б. Майера.

Был еще один человек, который хотел внести правки в «Габриэля над Белым домом»: Уилл Хейс. Он посмотрел черновой вариант фильма в марте и согласился со многими изменениями, предложенными Майером и Рузвельтом. Он также высказал собственные замечания. По его словам, в столь напряженный период было бы опрометчиво предполагать, что из экономического кризиса можно выйти, если сменить принятую форму правления. «Дело в том, что сотни тысяч людей надеются на [Рузвельта], но вместе с тем уповают на Бога. Сложившееся общественное мнение, как мне кажется, будет всерьез возмущено размышлениями о государственных институтах и о правительстве, призванном найти выход из сложившейся ситуации, – писал он. – Люди, по моему мнению, не поймут главную мысль фильма – источником всей государственной власти являются они сами, пускай и в лице своих представителей. Зрители скорее увидят в нем прямое обвинение нынешнего правительства, да и всего государственного строя, в слабости и недееспособности. Они решат, что только удар по голове президента и последующие действия невменяемого человека могут дать исполнительной власти достаточно мудрости и справедливости, чтобы та смогла наконец навести порядок»[389].

Хейс излагал свою мысль не очень внятно, но он обратил внимание на проблему, которую, похоже, никто не замечал. Хёрст, Майер и Рузвельт могли сколько угодно спорить о том, какие именно перемены принесет стране идеальный президент. В конечном счете Хейс согласился с компромиссным решением, к которому они пришли. Но этот вымышленный президент распустил конгресс. Он отбросил все принципы демократии. Он предложил диктатуру в качестве решения проблем Америки.

По мнению Хейса, в фильм нужно было срочно вносить изменения. Первым делом он предложил отредактировать начальные сцены, чтобы не вызывать у зрителей слишком сильного разочарования нынешней формой правления. Сценаристы MGM, очевидно, не прислушались к его совету, поскольку придумали следующее:

«Хэммонд: Спокойной ночи, господин вице-президент. Надеюсь, вы хорошенько выспитесь.

Вице-президент: А когда еще у вице-президента было иначе?

Хэммонд: Стоит мне подумать обо всем том, что я пообещал людям ради победы на выборах…

Брукс: Ты должен был дать несколько обещаний. Когда они поймут, что ты не собираешься их выполнять, твой срок уже закончится!

Хэммонд: О, спасибо за неожиданные голоса из Алабамы.

Конгрессмен: Погоди, вот увидишь счет за них».

Так провалилось первое предложение Хейса. Но у него было и другое. По его словам, когда кто-то выдвигается кандидатом или избирается президентом, происходит характерное для Америки явление. Такой человек переживает духовную трансформацию, которая заставляет его сделать все возможное для достижения своей цели, даже ценой собственной жизни. Примерно то же самое может произойти и с Хэммондом. Если бы у этого президента был хотя бы намек на ответственность после избрания, то его последующие действия выглядели бы как результат вдохновения, источником которого была демократия[390].

Вот как в итоге было показано преображение Хэммонда. Вскоре после инаугурации он бешено несся по дороге и хвастался, что впервые с момента избрания оторвался от газетчиков. Он спросил, какую скорость показывает спидометр, и один из пассажиров ответил, что девяносто восемь миль в час. Произошла авария, и Хэммонд несколько недель пролежал в постели без сознания. После выздоровления он выглядел как прежде, но казался совершенно другим. В романе первым, кто обратил внимание на перемену, был его любимый племянник, говоривший со слезами на глазах: «Это не мой дядя Джад!»[391] В фильме трансформацию заметил врач президента. «Что он говорит?» – спросил один персонажей. «Он ничего не говорит, – ответил доктор. – Он сидит молча, читает или думает. Он словно исхудалый серый призрак с горящими глазами, пронзающими насквозь».

Хэммонд внезапно обрел таинственные способности. Его знаменитая улыбка исчезла. Он больше не шутил. Но стоило ему заговорить, как его авторитет становился неоспоримым. Он встретился со своим кабинетом и уволил госсекретаря за то, что тот оспаривал его приказы. Затем он без прикрас рассказал прессе о случившемся. Если раньше Хэммонда считали посредственным политиком, то теперь он стал верховным лидером, чьи приказы выполнялись беспрекословно. В книге его секретарша, мисс Мэллой, объясняла это так: «В нем появилось что-то новое и ужасно странное, лишающее вас воли – способности думать и действовать самостоятельно. Легче уступить, чем отстаивать свою личность… Вы довольствуетесь ролью слуги – прислуживаете и ждете его одобрения»[392].

Источник власти Хэммонда обнаружился как раз перед совместным заседанием конгресса. Поздно вечером мисс Мэллой вошла в кабинет президента, чтобы передать ему окончательный текст речи. Он сам написал ее, но теперь не понимал, что это такое. Он поднял голову, несколько секунд смотрел в пространство, и в этот момент Мэллой почувствовала присутствие третьего существа. Она уже давно знала, что существует два Джада Хэммонда, и теперь поняла почему. Бог ниспослал ангела Гавриила (Габриэля) вселиться в тело Хэммонда и превратить его в глашатая божественных откровений для Соединенных Штатов. Президент взял свою речь и сказал, что узнаёт ее; распустив конгресс, он исполнит волю Божью.

Так получилось, что первый крупный фашистский фильм появился не в Италии и не в Германии, а в Соединенных Штатах. Идея «американского фашизма» часто ассоциируется с Хью Лонгом и Чарльзом Кофлином – их убеждения и действия напоминали действия фашистских лидеров в Европе[393]. Но прежде чем Лонг и Кофлин стали в Америке нарицательными именами, в этом фильме уже утверждалось, что стране нужен президент-диктатор. И сняли это кино не какие-то маргиналы, а центральные фигуры американской политики и культуры. Единственным человеком, поставившим под сомнение это утверждение, оказался не великий демократ Рузвельт, а Уилл Хейс, пуританский реформатор кино. Три года Голливуд избегал снимать фильмы, привлекающие внимание к экономической депрессии и ужасающим условиям жизни людей. И вот наконец вышел фильм, в котором упоминались все основные проблемы того времени – массовая безработица, рэкет, сухой закон, военные долги, милитаризация, – а в качестве решения предлагался фашизм.

Компания MGM прекрасно понимала это. Через пять месяцев после премьеры «Габриэля над Белым домом» в США студия выпустила его на рынок Германии. Местный менеджер Фриц Штренгхольт дал рекламное интервью, в котором заявил: «Мы продемонстрировали высокое доверие к Германии и ее рынку… Ваше правительство борется с безработицей, и кульминацией его усилий стала масштабная программа трудоустройства, которая уже приносит плоды. Мы надеемся, что все эти меры приятно отразятся и на посещаемости кинотеатров». Затем Штренгхольт сообщил, что в предстоящем сезоне его компания выпустит несколько фильмов, представляющих особый интерес для немецкой публики. Эти картины на американских примерах показывали, что принципы Новой Германии действительны для всего мира. Самой важной из них была «Габриэль над Белым домом». «Фильм получил необычайно высокую оценку в прессе тех стран, где прошли показы оригинальной версии, – заявлял Штренгхольт. – Мы уверены, что в Германии, где эти проблемы более актуальны, картина будет встречена еще благосклоннее»[394].

«Мы верим в продуктивное сотрудничество [Zusammenarbeit] всех сторон, – добавил он, – поскольку до сих пор нам удавалось… слаженно работать со всеми правительственными органами Германии»[395].

Премьера фильма «Габриэль над Белым домом» состоялась в Берлине в феврале 1934 года, первый прокат шел пятнадцать дней подряд[396]. Неудивительно, что вышедшие в том же году звездные голливудские постановки превзошли его: «Королева Кристина» (Queen Christina) с Гретой Гарбо в главной роли шла сорок четыре дня, «Клеопатра» (Cleopatra) с Клодетт Кольбер – тридцать четыре дня, «Алая императрица» (The Scarlet Empress) с Марлен Дитрих – двадцать пять дней[397]. Но «Габриэль над Белым домом» был не просто развлечением. Министр юстиции Пруссии, президент Германской кинопалаты и несколько высокопоставленных членов Министерства иностранных дел посетили специальный показ картины, и все они дали ей самую высокую оценку. Главная нацистская газета Völkischer Beobachter обратила внимание на параллели с ситуацией в Германии[398]. А некий Х. Брант – чрезвычайно проницательный рецензент газеты Геббельса Der Angriff – разъяснил, что означают эти параллели.

Брант писал, что сперва ему показалось, будто источником вдохновения для создателей фильма «Габриэль над Белым домом» стали недавние события в Европе. Но затем он выяснил нечто удивительное: на самом деле идея фильма возникла еще до прихода Гитлера к власти. Вот оно – доказательство того, что принципы национал-социализма проникли в мысли и чувства всех современников, даже в демократической Америке… Там эти принципы настолько глубоко укоренились в коллективном бессознательном, что привели к созданию этого замечательного фильма[399].

Затем Брант восхитился выдающейся личностью Джада Хэммонда. Контраст между прежним Хэммондом, ограниченным старой политической системой, и его новым, лучшим «я», которое проявилось после автокатастрофы, был показан мастерски. «Поначалу улыбчивый, чуть самодовольный… политик парламентского толка, – писал Брант, – сменяется полностью преображенной фигурой человека, одержимого святым фанатизмом. Он видит себя выше всех партийных авторитетов, вождем и покровителем своего народа и целого человечества»[400]. По мнению Бранта, Хэммонд внезапно понял идею лидерства, и именно это позволило ему разрешить сначала национальные, а затем и мировые проблемы.

Когда «Габриэль над Белым домом» вышел на экраны США, кинокритики, как правило, не называли его откровенно фашистским. Некоторые оправдывали фильм, называя его сатирой, другие соглашались с его основной идеей[401]. В Германии, однако, его понимали более однозначно. Да, фильм был сатирой, но сатирой фашистской: он высмеивал демократию и неэффективность парламентской системы. И да, вымышленный президент Хэммонд привнес положительные изменения, но они ничем не отличались от тех, которыми занимался реальный лидер Германии. По общему мнению нацистов и MGM, главные реформы, показанные в фильме – прекращение безработицы, решение проблемы гангстеров и установление мира во всем мире, – в конечном итоге служили подтверждением превосходства Адольфа Гитлера.

Первая реформа «Габриэля над Белым домом» наиболее точно соответствовала реальным событиям в Германии. Сразу после вступления в должность Гитлер заявил в радиопередаче, что его приоритетом является «спасение немецкого рабочего с помощью грандиозной и всесторонней атаки на безработицу». В 1933 году он вложил пять миллиардов рейхсмарок в программы по созданию рабочих мест, и к 1934 году уровень безработицы снизился почти в два раза по сравнению с предыдущими двумя годами. Несмотря на то что эти цифры были не совсем точными, а программы создания рабочих мест на самом деле были инициативой предыдущего правительства, стало популярным мнение, что Гитлер совершил «экономическое чудо»[402].

«Габриэль над Белым домом» укрепил это убеждение, ведь Хэммонд – или, как его называл Брант, лидер – добился того же результата. Он встретился с группой безработных в Балтиморе и сказал то, о чем Хёрст твердил с самого начала депрессии: правительство должно создать большое количество рабочих мест, чтобы восстановить благосостояние[403]. Благодаря роспуску конгресса, который мог бы воспрепятствовать этим планам, Хэммонду удалось выполнить данное обещание. Он вложил четыре миллиарда долларов в программы по созданию рабочих мест, и вскоре проблема безработицы была решена.

Брант был впечатлен, но не мог не отметить важное различие между двумя странами. «Все то, что в Германии уже ушло в прошлое, а именно парламентаризм, многопартийность и свобода предпринимательства, – писал он, – в американском фильме преодолевается лишь с помощью фантазии, как бы в провидческом сне»[404].

Брант был прав, но, по правде говоря, американский фильм показывал и то, что еще не было реализовано в Германии. Ведь лидеру нужно было не только решить проблему безработицы, но и уничтожить враждебную силу, которая угрожала самому существованию нации. Конечно, эта «опасность» в Соединенных Штатах была совсем не такой, как в Германии. Но стиль реагирования был тот же. В «Габриэле над Белым домом» группа людей была заклеймена как источник всех национальных бед, и немецкая аудитория вполне понимала такое отношение. Злодеем в фильме был объявлен гангстер.

Голливуд уже выпустил множество гангстерских фильмов. Месяцем ранее фильм Сесила Б. Демилля «Этот день и век» (This Day and Age) стал хитом в Германии[405]. В нем рассказывалась история группы школьников, которые объединились, похитили главного городского гангстера и спустили его в яму, полную крыс. Картину запретили в Голландии, поскольку цензоры сочли, что она содержит «сильные фашистские тенденции»[406]. Однако в Германии компания Paramount переименовала фильм в «Революцию молодежи» (Revolution der Jugend) и рекламировала его с помощью плаката, на котором был изображен лидер, приветствующий группу мальчиков. В Берлине эта картина шла двадцать дней[407].

Фильм «Этот день и век» был необычайно жестоким, но даже он не предлагал конкретного решения проблемы гангстеров – в отличие от «Габриэля над Белым домом». Еще в октябре 1932 года Хёрст предложил Бенито Муссолини написать статью на эту тему, и аргументы фашистского лидера легли в основу соответствующей части фильма[408]. Муссолини утверждал, что для организованной преступности у государства есть лишь один ответ: «полное уничтожение». Придя к власти в Италии, он отобрал для этого дела только тех людей, чьи воля, решимость и твердость позволяли действовать без колебаний. «Только наивысшая форма демократии, – говорил он, – помогает народу развиваться, защищает и воспитывает массы, а также, в случае необходимости, наказывает злодеев и пресекает их бесчинства»[443].

Именно такая позиция была представлена в «Габриэле над Белым домом». Выступая по радио, лидер Джад Хэммонд сначала изложил свои планы по защите американских рабочих, а затем обрушился с яростью на врага – «злокачественную раковую опухоль, разъедающую духовное здоровье американского народа». Справиться с проблемой можно было только одним способом: «Эти силы зла нужно уничтожить, чтобы каждый гражданин мог спокойно вести свои дела, не опасаясь вымогательств и долговой кабалы».

Но лидер был великодушным человеком. Через несколько дней после выступления по радио он пригласил Ника Даймонда – главаря гангстеров – в Белый дом и предложил ему вернуться на родину. Затем в комнату вошли два правительственных чиновника, и гангстер испугался. «Я думал, что вы мне дали гарантии и тюремное заключение мне не грозит», – бормотал он. За его спиной на стене красовался конный портрет Джорджа Вашингтона, заключенный в роскошную раму. Лидер взглянул на картину и улыбнулся. «Даймонд, – сказал он, – мне кажется, ты еще не готов к заключению».

На следующую ночь Даймонд организовал обстрел Белого дома из автомобилей. Никто не погиб, но в ответ были приняты радикальные меры. Лидер назначил своего помощника Харли Бикмана ответственным за ликвидацию всех бандитов, и тот действовал быстро и безжалостно. Он подвел Даймонда и его людей под военный трибунал и приговорил их всех к смерти. «Вы – последние рэкетиры, – объявил он, – а все почему? Потому что у нас в Белом доме есть человек, который позволил нам избавиться от бюрократической волокиты и вернуться к первобытным принципам. Око за око, Ник Даймонд, зуб за зуб, жизнь за жизнь».

Дальнейший ход событий был ясен. Бикман создал концентрационный лагерь на острове Эллис в нью-йоркской гавани, где лично руководил расстрелом врагов. «Я хочу истребить их, как крыс», – говорил в книге один из его соратников. А позже сам Бикман говорил: «Я не испытывал ни сожаления, ни сочувствия к участи хищных зверей, которых мы уничтожали»[444].

Когда проблема безработицы была решена, а враг полностью уничтожен, лидеру оставалось сделать последнее дело. Он организовал встречу с важнейшими мировыми политиками и запугал их демонстрацией американской военной мощи. «Неужели президент Соединенных Штатов собирается ввергнуть мир в новую войну?» – спросил один из гостей. «Нет, у Соединенных Штатов должен быть самый большой флот в мире, потому что мы хотим мира», – ответил лидер. Другой государственный деятель настаивал на продолжении переговоров и конференций, но президент сказал, что американцев всегда жестоко обманывают на подобных мероприятиях. Было найдено лучшее решение. Хэммонд заставил все страны подписать договор о разоружении, который сам же и составил. Закончив работу, американский лидер перенес сердечный приступ и умер.

Германский лидер тоже понимал всю пользу разговоров о мире во всем мире. В обращении к рейхстагу 17 мая 1933 года Гитлер заявил, что страна готова отказаться от наступательных вооружений, если другие государства сделают то же самое. Два года спустя он создал новую германскую армию, заявив, что ему нужна лишь «сила, с помощью которой в рейхе, а значит, и во всей Европе, можно было бы поддерживать мир». В ответ на осуждение своих действий со стороны Лиги Наций он произнес еще одну «мирную речь» в рейхстаге. «Чего еще я могу желать, кроме спокойствия и мира? – провозгласил он. – Германия нуждается в мире и хочет мира»[445].

Разумеется, прокламации Гитлера никак не соотносились с наступавшей реальностью: вместо всеобщего трудоустройства мир получил миллионы военных потерь, вместо искоренения зла – геноцид, вместо всеобщего мира – разрушения в беспрецедентных масштабах. Но все это будет позже. А пока Гитлер обещал немцам решить их проблемы, а «Габриэль над Белым домом» подтверждал все его слова. Фильм содержал те же обещания, что речи Гитлера того времени, и поэтому оказался готовым инструментом пропаганды для нового нацистского режима.

Это была не просто пропаганда. Как пояснил Брант в конце своей рецензии, фильм задал стандарт для всей будущей продукции. «Картина рискует показаться зрителю скучным диспутом из-за бесконечных споров, – писал он. – С помощью быстрого монтажа, разнообразного освещения актеров и коротких вставок [режиссер] превратил фильм в шедевр пропаганды. Он смотрится на одном дыхании»[446].

«Габриэль над Белым домом», по мнению критика, был идеальным пропагандистским фильмом. В нем наглядно демонстрировался процесс, в результате которого Гитлер стал лидером, и изложена суть реформ, которые тому предстояло провести… И все это выглядело очень захватывающе и увлекательно. С точки зрения режима, который делал пропаганду центральным элементом своего существования, Голливуд предоставил первую образцовую картину. Скоро появятся и другие[447].

С того дня, как Гитлер стал канцлером Германии, и до того дня, как он вторгся в Польшу, американские фильмы пользовались огромной популярностью в Третьем рейхе. Ежегодно на экраны выходило от двадцати до шестидесяти новых картин, и они пользовались большей популярностью, чем немецкие постановки того времени. Ими восхищались все – от простых граждан до высокопоставленных чиновников, их активно обсуждали в прессе, и они были удостоены целого ряда национальных премий. Даже в 1940 году, когда на немецкие экраны вышло всего шесть американских художественных фильмов, два из них стали хитами проката[448].

Существовало несколько причин популярности американских фильмов в нацистской Германии. Во-первых, они были технически совершеннее местных. Во-вторых, в них снималось множество звезд. В-третьих, немцы любили мюзиклы, а Голливуд как раз славился картинами этого жанра. Из всех кинолент (как зарубежных, так и отечественных), которые демонстрировались в Третьем рейхе в 1930-е годы, второй по популярности была «Бродвейская мелодия 1936 года» (первый прокат в Берлине продолжался 129 дней), а третьей – «Бродвейская мелодия 1938 года» (74 дня)[449].

Но была и более важная причина, по которой американские фильмы были тогда так популярны в Германии. Как отмечали многие критики, эти картины обладали особым качеством – «легкой комедийностью»[450]. Приведем несколько примеров из прессы:

«После Тонкого человека» (After the Thin Man): хорошее сочетание серьезности и веселья, легкости и саспенса, очарования и жестокости, чтобы заставить публику разразиться хохотом[451].

«Отказываясь от остальных» (Forsaking All Others): мы не умеем снимать подобные фильмы. В нем легкомыслие оказывается и сутью, и фоном, как главным, так и второстепенным. Все это сопровождается такой понятной, живой, естественной и неестественной, легкой болтовней[409].

«Желание» (Desire): новая вершина американского юмора… и все благодаря открытому, раскованному менталитету американцев[410].

Вскоре различные немецкие студии начали имитировать это качество американских фильмов. «Практически каждую неделю, – сообщала одна из газет, – руководители некоторых кинокомпаний просят американских коллег одолжить копии того или иного фильма, чтобы использовать их в учебных целях»[411].

Очевидное превосходство американцев в области кино беспокоило самого Йозефа Геббельса. Как и Гитлер, глава новообразованного Министерства пропаганды смотрел фильмы каждый вечер, и у него часто возникало ощущение, что нужно принять какие-то меры. Например, после просмотра оскароносной комедии Фрэнка Капры «Это случилось однажды ночью» (It Happened One Night) он записал в дневнике свою реакцию: «Смешной, жизнеутверждающий американский фильм, у которого мы можем многому научиться. Американцы такие естественные. Намного превосходят нас. Ужасный немецкий фильм “Легкая кавалерия” (Leichte Kavallerie) доказывает это – невыносимо скучен»[412]. Похожая реакция была у него и на второй по популярности фильм в Германии в 1937 году: «“Сан-Франциско” с Кларком Гейблом и Джанетт Макдональд. Прекрасная игра актеров, режиссура и продюсирование. “Сильнее правил” (Starker als Paragraphen), немецкая халтура с национал-социалистическим посылом. Абсолютно отвратительна»[413].

Геббельс, как и Гитлер, восхищался американскими фильмами, но кое в чем их мнения расходились. Гитлер считал, что пропагандистский фильм никогда не должен быть развлекательным: «Я хочу использовать возможности кино в целях пропаганды, но так, чтобы каждый зритель осознавал, что он смотрит политический фильм. Подобно тому, как Sportpalast[414] посещают ради политики, не смешанной с искусством. Тошно смотреть на то, как пропаганда маскируется под художественное произведение. Должно быть либо одно, либо другое»[415]. Такое понимание дела привело к созданию «Триумфа воли», в котором, при всей его мощи, было очень мало юмора или легкости.

Геббельс предложил более изобретательный подход. По его мнению, успешный пропагандистский фильм должен приносить удовольствие зрителю: «Даже развлечение может иметь особую политическую ценность. Как только человек понимает, что перед ним пропаганда, та теряет всю свою эффективность. Следует отодвинуть ее на задний план, представить как тенденцию, характеристику, отношение и едва показывать ее с помощью персонажей. Такая пропаганда станет эффективной во всех отношениях»[416]. Геббельс повторял слова Бранта о «Габриэле над Белым домом»: фильм работает благодаря показанной в нем человеческой драме, каждая сцена которой удерживает внимание зрителя. Увлекательность не мешала пропаганде, а как раз способствовала ее успеху.

В конце 1935 года, удачного для американских компаний, Геббельс выступил с речью перед группой немецких кинематографистов, в которой поделился наблюдениями. Он начал с критики немецких киноактеров: они произносят реплики так, как будто читают по сценарию или выступают на сцене. Секрет кино, сказал Геббельс, в том, что оно похоже на жизнь, поэтому киноактеры должны говорить более естественно. Только американцы, не обремененные давними театральными традициями, поняли это[417]. Актерская игра в таких фильмах, как «Это случилось однажды ночью» и «Жизнь бенгальского улана», была органичной и совершенно убедительной. В конце речи Геббельс сделал интересное замечание. В двух упомянутых им фильмах «герой не всегда героически говорит, но он действует героически»[418].

Замечание Геббельса было бы интересно применить к фильму «Это случилось однажды ночью», самому успешному в Германии в 1935 году[419]. Фильм рассказывал историю избалованной дочери миллионера (Клодетт Кольбер), сбежавшей из дома и встретившей безработного репортера (Кларк Гейбл). Их постоянные ссоры в итоге сменились любовью, но как раз в тот момент, когда Гейбл собирался сделать предложение, произошло недоразумение. Кольбер вернулась домой злая и с разбитым сердцем, а через несколько недель перед Кларком Гейблом предстал ее отец.

«Не возражаете, если я задам вам прямой вопрос? – сказал отец. – Вы любите мою дочь?»

«Тот, кто влюбится в вашу дочь, должен проверить, все ли у него в порядке с головой», – ответил Гейбл.

«Вы уклоняетесь от ответа», – сказал отец.

«Ей нужен мужчина, который будет ее воспитывать каждый день, что бы она ни делала, – кричал Гейбл. – Будь у вас хоть капля ума, уже давно бы выбили из нее всю дурь».

«Вы любите ее?»

«Нормальный человек не смог бы жить с ней под одной крышей и сохранить рассудок! Она для меня никто!»

«Я задал простой вопрос! – крикнул отец в ответ. – Любишь ее?»

«Да! Но не смейте использовать это против меня, я немного не в себе!»

И вот пара упала в объятия друг друга, но весьма необычным способом: Гейбл так и не признался Кольбер в своей безграничной любви, вместо этого он крикнул об этом ее отцу. Другими словами, «герой не всегда героически говорит, но он действует героически».

Фильм «Это случилось однажды ночью» – романтическая комедия без явного политического посыла, так что ставки в данном случае были не очень высоки. Чего нельзя сказать о фильме «Жизнь бенгальского улана» с Гэри Купером[420]. Фильм тоже оказался чрезвычайно успешным – третий по популярности в Германии в 1935 году, сорок три дня в первом прокате в Берлине[421]. Однако, в отличие от «Это случилось однажды ночью», он считался Tendenzfilm, то есть фильмом, демонстрирующим «сильные национал-социалистические тенденции». И эта комбинация – кассовый «Тенденцфильм» – была первой в своем роде.

Немного статистики: самым популярным нацистским пропагандистским фильмом 1930-х годов был «Триумф воли», премьера которого состоялась через несколько недель после «Жизни бенгальского улана» и который шел в Берлине двадцать девять дней[422]. Но «Триумф воли» даже не вошел в десятку самых популярных фильмов, вышедших в Германии в 1935 году. В тот год его превзошли целых девять американских фильмов. В некотором смысле самым успешным нацистским пропагандистским фильмом 1930-х годов оказался не «Триумф воли», снятый по заказу Гитлера, а «Жизнь бенгальского улана», снятый компанией Paramount.

Немецкие власти быстро осознали значение этого фильма. Сразу после премьеры «Жизнь бенгальского улана» был назван не только «художественно ценным» (что освобождало его от различных налогов), но и «полезным для национального воспитания» (то есть его можно было использовать для индоктринации молодежи)[423]. Лидеры гитлерюгенда постоянно искали подобные картины, и «Жизнь бенгальского улана» показали на одном из первых киносеансов, организованных этой организацией. «Практическая важность таких мероприятий, – объяснял американский торговый комиссар, – заключается в том, что только в Берлине эти фильмы смотрят от 20 до 30 000 молодых людей, а если к ним добавить детей младшего возраста, то до 60 000 человек»[424]. «Жизнь бенгальского улана» оказалась для гитлерюгенда идеальным средством воспитания. Вот как развивался сюжет фильма:

Лейтенант Алан Макгрегор (Гэри Купер) был недоволен. Он вступил в Сорок первый полк бенгальских улан для борьбы с повстанцами в колониальной Индии, но командир полка, полковник Стоун, всегда настаивал на отказе применять оружие. Когда эта политика привела к гибели двух сослуживцев, возникла любопытная ситуация. На смену выбывшим уланам прибыли лейтенант Форсайт, опытный солдат из другого полка, и Дональд Стоун, сын полковника. И, что было невыносимо, полковник относился к сыну так же, как к любому другому солдату. В какой-то момент Макгрегор не вытерпел. Он отвел молодого человека в сторону и сказал ему, что у полковника нет человеческих чувств. «Полк для него важнее сына», – выпалил он, но так же быстро извинился за свой выпад и попросил забыть об этом.

Однажды Стоуна-младшего похитил Мохаммед Хан, враг полковника. Очевидно, что мальчик был сам виноват, поскольку покинул лагерь вопреки приказу. Но даже если и так, полковник все равно не собирался отправлять поисковую группу за сыном. Узнав об этом, Макгрегор ужаснулся. «Я уж подумал, что ошибался на ваш счет, но нет! – кричал он. – В вас нет ничего человеческого, в ваших жилах не кровь, а вода!» Когда Макгрегор закончил, полковник арестовал его за неповиновение и передал в подчинение другому новобранцу, лейтенанту Форсайту.

Наступило время первого урока фильма. Майор Гамильтон, верный помощник полковника и самый сдержанный человек в полку, ворвался в палатку Макгрегора. Он был в ярости. Как Макгрегор мог подумать, что полковнику безразличен собственный сын? Конечно, ему было не все равно. Сын значил для него все на свете.

«Полагаю, если бы это был ваш сын, – сказал Макгрегор, – вы бы уж точно не сидели здесь, как болванчик».

«Нет, я бы наверняка приказал начать поиски, – ответил майор. – Поэтому я и не стал полковником. Он настоящий солдат».

«Если для вас это образец долга и мужества, то к черту и то, и другое», – возмутился Макгрегор.

«До чего же вы слепы! – крикнул майор в ответ. – Вы никогда не задумывались о том, как горстка людей из года в год распоряжается жизнями 300 миллионов человек?» (Или, как говорится в немецком варианте, как «горстка белых людей защищает 300 миллионов индийцев от хаоса?»[425]) «Это потому, что он здесь, и еще несколько таких, как он. Люди его породы создали Британскую Индию. Люди, которые ставят долг превыше всего. Даже смерть не заставила его отступить, и любовь не заставит. Когда не останется таких людей, наступит конец. Они на порядок лучше кого-либо из нас».

Фильм проповедовал актуальную для Германии идею: согласно общепринятой доктрине, Гитлер тоже отдал все ради своего народа. Он был самым одиноким человеком в стране, потому что нес на собственных плечах всю ее тяжесть. Как сказал однажды Геббельс, «стоя в одиночестве, он принимает на себя бремя нашей общей судьбы, чтобы довести до победного конца навязанную нам титаническую борьбу за жизнь нации»[426].

Но это была обычная пропаганда. По мнению Геббельса, даже его собственные прокламации в чем-то уступали этому фильму. Полковнику Стоуну не нужно было использовать такие слова, как «титаническая борьба» или «победоносное завершение», – ему не нужно было говорить героически, чтобы быть героем. Он не нашел подходящих слов для разговора с сыном и не проронил ни слова, когда того похитили. Более часа зрители – в данном случае гитлерюгенд – гадали, почему полковник Стоун ведет себя так холодно, а потом, поскольку сам он никогда бы этого не сказал, ответ дал его верный друг. Полковник шел на огромную личную жертву ради блага нации[427].

Однако у замечания Геббельса была и другая сторона, не менее важная для объяснения эффективности фильма. Молодые солдаты 41-го полка, особенно Форсайт и Макгрегор, никогда не говорили героически, потому что постоянно шутили. Рецензент одной из ежедневных газет, Berliner Tageblatt, высоко оценил эту особенность фильма и описал сцену, в которой один из героев намеренно раздражает другого игрой на волынке: «Нахального Форсайта мастерски ставят на место. Он сводит с ума сослуживца, играя на скрипучей волынке. Кобра неверно истолковывает этот шум, думая, что шотландские атональности – это призыв местного заклинателя змей. Теперь кобра танцует перед носом Форсайта, и тот должен продолжать играть в нервном поту, пока старший товарищ не спасет его, едва скрывая ироническую ухмылку».

По мнению рецензента, сцена с коброй раскрывает секрет всей картины. По его словам, герои постоянно находились в опасности, но не теряли чувства юмора: «Мы взволнованы и тронуты, видя, что храбрость может существовать одновременно со страхом, но и в кризисной ситуации сохраняется человечность»[428].

Это особенно заметно в сцене, последовавшей за кульминационной речью майора Гамильтона о полковнике Стоуне. Как только он ушел, Форсайт не удержался и прокомментировал эту необычную вспышку.

«Сегодня у нас ночь разговоров по душам, – сказал он. – Я и не думал, что старик способен на такое – но он прав».

Форсайт пытался пошутить, но вышло серьезно, и нахальство порыва лишь усугубило серьезность развязки. Даже Макгрегор начал понимать ошибочность своих действий. И все же этот упрямый солдат был полон решимости отправиться на поиски сына полковника, несмотря на приказ. И снова Форсайт проявил смекалку и мужество в своем ответе: раз Макгрегор был его пленником, он вряд ли мог упустить его из виду, так что ему тоже придется уйти.

Экспедиция оказалась очень опасной. Двое мужчин брели в нелепых маскировочных костюмах, а Форсайт несносно пел, пока Макгрегор не бросил в него кусок фрукта. Каким-то образом их пропустили в крепость Мохаммед-хана, но быстро вычислили. В следующее мгновение они уже сидели за изысканным ужином с самим ханом, и Форсайт хвалил баранину. Затем Хан поинтересовался, где их полк собирается взять боеприпасы. «Ну вот, – усмехнулся Форсайт, – когда маленький пушистый зверек выпрыгнул из мешка, они так и подпрыгнули, не так ли?» После этого он сказал Хану, что думает о баранине (тухлятина), и комедийная часть сцены закончилась. Началась серьезная.

У Хана был оригинальный способ заставить своих жертв говорить: он загонял им под ногти крошечные бамбуковые щепки и поджигал их. Макгрегор и Форсайт вытерпели пытки, но сын полковника сдался, и на следующий день у Хана было достаточно боеприпасов, чтобы уничтожить весь 41-й полк. Как отметил рецензент газеты Berliner Tageblatt, даже в этот момент солдаты не потеряли чувства юмора: «Форсайт в момент глубочайшего отчаяния трогательно поет песню об Англии, сожалея лишь об отсутствии скрипичного аккомпанемента»[429]. Именно тогда Макгрегор и Форсайт придумали план. Один из них пожертвует жизнью, взорвав все боеприпасы, а другой будет прикрывать. Они поспорили, кто выполнит основную работу, и Форсайт «выиграл». Но в последний момент Макгрегор вырубил Форсайта и сам совершил подвиг. Стоун-младший должен был отплатить ему тем, что никогда не расскажет полковнику Стоуну о случившемся, – это были последние слова героя. Макгрегор пожертвовал собой ради лидера, в котором когда-то сомневался, и защитил его от осознания предательства сына.

Здесь кроется второй урок «Жизни бенгальского улана»: молодые люди должны быть готовы пожертвовать собой ради лидера, который уже так много отдал ради их блага. Как отметил рецензент из Der Angriff, они обязаны поступать так, не задавая вопросов: «Эти мужчины ничего не говорят о национальных проблемах, которые привели их туда. Для них это [молчание] само собой разумеется. Возможно, разговоры об этом показались бы им оскорбительными»[430]. Несмотря на серьезность этого послания, оно подавалось с юмором, и он делал это послание лишь более убедительным. Эмоциональность финальной сцены, в которой Стоун-младший сдерживает слезы, глядя на то, как Макгрегора посмертно награждают Крестом Виктории, была еще более глубокой благодаря предшествующим шуткам. Не случайно «Жизнь бенгальского улана» показали десяткам тысяч членов гитлерюгенда в воспитательных целях. Фильм ставил их на место чуть более взрослых героев, которые шутили так же, как и они, а затем проводил их через воспитательный процесс.

В последующие месяцы еще несколько высокопоставленных нацистов высказались о «Жизни бенгальского улана». Герд Эккерт, один из лидеров гитлерюгенда, жаловался, что немецких пропагандистских фильмов не хватает, а те немногие, что существуют, неубедительны и полны клише. «Это позор, – писал он, – что нашим кинематографистам не хватает смелости снять такой фильм, как “Жизнь бенгальского улана”»[431]. А Леонхард Фурст, лидер Имперской кинопалаты, описывал ужасное состояние местной индустрии и спрашивал: «Где же сценарий, подобный “Жизни бенгальского улана”»?[432] Даже Гитлер, официально не одобрявший сочетание развлечения и пропаганды, говорил, что «Жизнь бенгальского улана» был одним из его любимых фильмов[433].

Картина произвела фурор, и благодаря ее успеху Гэри Купер вскоре стал в Германии знаменитостью. В конце ноября 1938 года, всего через две недели после жестоких еврейских погромов в Хрустальную ночь, актер отдал дань уважения своим немецким поклонникам, совершив рекламную поездку в Берлин. Однако если нацисты ожидали получить очередной урок о лидерстве, то их ждало разочарование. Купер просто пробормотал несколько банальностей для прессы: «Жизнь слишком ценна, чтобы рисковать, превышая скорость вождения»; «Летайте немецкими авиалиниями»; «Бремен – лучший корабль» – и уехал[434].

Однако на момент выхода фильма «Жизнь бенгальского улана» Гэри Купер был самым главным олицетворением лидера на экране. К концу 1935 года стало ясно, что голливудские студии поставили Германии не одну, а две картины, которые воплощали этот центральный принцип нацистской идеологии. И все же ни одна из них не была совершенной. «Габриэль над Белым домом» удивительно напоминал политическую ситуацию того времени, но пользовался лишь умеренной популярностью. Фильм «Жизнь бенгальского улана» собирал огромные толпы, но он не подчеркивал современную потребность в фашизме, а отсылал к более ранней эпохе. Следующий голливудский фильм с национал-социалистическим посылом будет и популярным, и современным. Он установит новый стандарт для немецкой продукции.

Эта картина называлась «Хлеб наш насущный» (Our Daily Bread). Голливудский режиссер Кинг Видор снял ее вне студийной системы. Позже он объяснил, почему поступил именно так: когда Соединенные Штаты находились в разгаре Великой депрессии, Голливуд хотел показывать только богатство и роскошь. «Но, – сказал он, – я чувствовал, что не хочу превратиться в продажную женщину, зарабатывая деньги на студиях. Мне не хотелось быть просто мальчиком из хорошей компании»[435]. Узнав, что безработные горожане уходят в сельское хозяйство и создают кооперативные фермы, он вдохновился идеей написать об их тяжелом положении. А когда крупные студии отклонили его сценарий, он сам «вернулся на землю». Он занял деньги, заложив дом, машину и все ценное, что было в сейфе, и самостоятельно снял картину. Фильм «Хлеб наш насущный» хорошо прошел в прокате, получил премию в Москве и награду Лиги Наций «за вклад в развитие человечества»[436].

Однако Видор не упомянул, что на самом деле начал снимать фильм в компании RKO и что студия вскоре расторгла с ним контракт, так как он получил бы слишком большую долю прибыли. Он забыл сказать, что впоследствии получил прокат через United Artists, гарантировавший возврат вложенных денег[437]. И, наконец, он не указал, что «Хлеб насущный» был признан «художественно ценным» в нацистской Германии[438], а его первый прокат в Берлине шел пятьдесят четыре дня[439].

Необычайный успех фильма в Германии возник не просто так. Зрители хорошо понимали чувства Видора, так как сами испытывали нечто подобное. «Похвально отношение автора и режиссера, который пропагандирует принцип верховенства власти лидера», – заявила газета Völkischer Beobachter[440]. Berliner Tageblatt согласилась с этим и добавила, что «в отличие от нас, американцы умеют подавать такие темы с юмором (как в “Жизни бенгальского улана”)»[441].

Без тени юмора подобные темы были преподнесены в ранее вышедшем «Триумфе воли». В одной из частей фильма, во время официального смотра Имперской службы труда[442], группа работников рассказывала Гитлеру о своих повседневных делах. Одни сажали деревья, другие строили дороги, третьи осушали болота. В ответ Гитлер произнес речь о том, как высоко ценит их труд. В фильме был заложен важный идеологический посыл: фюрер представляет собой центральную фигуру в организации труда[453].

В фильме «Хлеб наш насущный» приводится более забавная версия этой сцены. Безработный по имени Джон Симс унаследовал запущенную ферму и развесил объявления о помощи. На следующий день к нему пришли десятки людей. «Вот это да!» – воскликнул Симс; он едва мог отличить морковь от сорняков, а теперь ему предстояло возглавить гигантское аграрное предприятие. «Постройтесь в шеренгу!» – скомандовал он, стараясь звучать максимально авторитетно, и люди сделали, как он сказал. Среди пришедших оказались водопроводчик, плотник, каменщик (полезные работники), а еще – гастролирующий скрипач. Симс старался сохранять позитивный настрой – он верил, что сильные запястья музыканта как-нибудь пригодятся, – но еще один человек оказался гробовщиком, и тут уж Симс не знал, как относиться к этому с оптимизмом[454].

Позже вечером он выступил с речью. Он начал с пары шуток об индейцах, чтобы разогреть толпу, а затем, едва скрывая волнение, сказал: «Вам не обязательно оставаться – можете уйти, когда захотите, – но, если вы останетесь, будете работать!» Симс говорил то же самое, что и Гитлер, с одним небольшим отличием. Как заметил рецензент Der Angriff, «призыв к единению общественности здесь – не пустая фраза; она звучит в картине помпезно и с юмором, в ярком свете подлинной жизни»[455].

Когда Симс высказался, странного вида мужчина из толпы задал важный вопрос. «Господин председатель, друзья, – обратился он к собравшимся, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно более официально, – какая форма правления у нас будет?»

Симс, очевидно, не задумывался об этом. «Ну, – сказал он, – как захочет большинство».

«Тогда я предлагаю, друзья мои, связать себя священными узами и основать бессмертную демократию!»

Толпа ответила громким ропотом неодобрения. «Именно из-за таких разговоров мы и оказались здесь», – сказал один из присутствующих, и все засмеялись в знак согласия.

Затем послышалось другое предложение. «У нас должна быть социалистическая форма правления. Правительство должно контролировать все, включая прибыль».

Некоторых заинтересовала эта идея, но тут встал Крис Ларсен – разорившийся шведский фермер. «Подождите минуту! – крикнул он. – Дайте мне говорить! Я даже не знаю, что означают эти слова, которые они говорят! Все, что я знаю: у нас тут большая работа, и нам нужен большой босс! И Йон Симс – то что надо!»

Все одобрительно закивали. Даже человек, который первоначально предложил демократию, был в восторге. «Симс – босс!» – объявил он, и раздались аплодисменты. Симс выглядел очень довольным собой.

Кинокритик газеты Der Angriff был глубоко впечатлен увиденным. «Разговоров было мало, потому что именно разговоры были причиной всех их несчастий, – написал он в рецензии. – Кто первый там появился, тот и должен командовать, вот и все!»[456]

Рецензент не упомянул, что от фильма к фильму образ руководителя претерпевал едва заметное изменение. От Джада Хэммонда в «Габриэле над Белым домом» до полковника Стоуна в «Жизни бенгальского улана» и Джона Симса в «Хлебе насущном» лидер становился все более человечным. А в последней из этих картин разворачивалась новая драма, немыслимая в предыдущих фильмах. В «Хлебе насущном» способности лидера ставились под сомнение.

На ферме при подозрительных обстоятельствах появилась красивая блондинка, и с каждым днем Симсу казалось, что он проводит с ней все больше времени. Хозяйство страдало от страшной засухи, и все винили в этом его, но блондинка помогала ему чувствовать себя лучше. Однажды он попытался пожаловаться жене, но ее ответ был не особо утешительным.

«Они равняются на тебя, Джон, – сказала она. – Ты вселяешь в них надежду, поэтому они выбрали тебя своим лидером».

«А кто их об этом просил? – ответил он. – Я тоже могу ошибаться, не так ли? Я всего-навсего человек. Как я могу помочь, если не будет дождя?»

«Никто от тебя этого не ждет. Но смотри наперед. Снова стань боссом. Пусть они думают, что ты спокоен. Пусть думают, что ты знаешь больше, чем они».

Советы жены не подействовали. Блондинка убедила Симса в том, что он достоин лучшего, и ночью они сбежали. В пути его терзали сомнения. Он думал об одном из работников, разыскиваемом преступнике, который сдался полиции, чтобы отдать вознаграждение ферме. Остановившись на обочине, Симс попытался все хорошенько обдумать, и тут он понял – неподалеку протекает ручей «Что, если мужчинам вырыть огромную канаву и направить эту воду к посевам?» – подумал он. – Разве это не решит все проблемы?» Блондинка крепко обхватила его за шею и попросила, чтобы он не уходил, но Симс оттолкнул ее и побежал обратно на ферму.

Пришло время произнести речь всей его жизни. Все уже возненавидели Симса, а ему нужно было убедить их работать усерднее, чем когда-либо. Как говорил Гитлер, устное слово нужно для того, чтобы «избавлять… людей от их прежних убеждений, ударом за ударом разрушать основу их прежних мнений»[457]. Это и сделал Симс. Он вложил всю душу в свои слова, а когда закончил, повернулся к одному из слушателей, своему старому другу Крису Ларсену, и спросил, как тот поступит. «Пойду возьму лопату, Йон», – ответил Крис. «Если ты пойдешь, – сказал кто-то другой, – то и я тоже». Вскоре все согласились взяться за работу, и после долгого изнурительного труда канава была готова. Вода устремилась на иссушенные кукурузные поля, и фильм закончился.

Нацисты единодушно похвалили «Хлеб наш насущный». С их точки зрения, превратив лидера в обычного человека, фильм утверждал принцип верховенства власти лидера даже сильнее, чем раньше. В действительности же Гитлер мало чем отличался от Симса: он мучился несколько дней, прежде чем принять решение, а затем действовал с большой твердостью, как бы внушая себе, что такое развитие событий было предопределено[458]. Он и представить не мог, что выставление человеческой слабости напоказ может принести пользу. Фильм «Габриэль над Белым домом» оставался мистическим, так как в нем утверждалось, что президент Хэммонд исполняет волю Божью, а «Жизнь бенгальского улана» лишь вскользь намекнула на трудности, которые испытывал полковник Стоун. В «Хлебе насущном» наконец-то появился лидер, с которым зрители могли бы отождествить себя, почувствовать, что он такой же, как они. Нацисты уже давно восхваляли голливудские фильмы, но новое кино побудило начальника производства UFA Эрнста Хуго Коррелля написать отчет о том, чего добились американцы.

По словам Коррелля, «Хлеб наш насущный» был настолько поразительным, что, казалось, он снят по прямому указанию Министерства пропаганды. Действительно, в Германии такой фильм, вероятно, получил бы государственную премию. И вот что было поистине позорным: в Америке сняли уже несколько таких фильмов. Компания Columbia Pictures недавно выпустила картину «Мистер Дидс едет в город» (Mr. Deeds Goes to Town), по сюжету которой честный человек (Гэри Купер) наследует огромное состояние, а затем раздает его добропорядочным фермерам, оказавшимся в нищете по вине государства. «В этот фильм также, – писал Коррелль, – интегрирована национал-социалистическая идея, причем весьма занимательным образом»[459]. Несколько лет спустя нацисты охарактеризуют продолжение фильма «Мистер Смит едет в Вашингтон» как еще один пример «отличной пропаганды, высмеивающей коррупцию и парламентаризм в Вашингтоне»[460].

«К сожалению, – продолжал Коррелль, – немецкие сценаристы заслуживают упрека: они редко выражают… национал-социалистические идеи в той непринужденной, живой манере, которую мы видим в приведенных примерах. Наши сценаристы могут дать кинематографу изображения националистических и, в некоторой степени, национал-социалистических идей… Но они еще не обрели достаточно свободы, чтобы наделить произведения упомянутой легкостью. Естественно, мы продолжим снимать фильмы о нашей истории… Но что-то совершенно новое, похожее на “Хлеб наш насущный”, значительно расширило бы наши пропагандистские возможности»[461].

Коррелль правильно определил проблему: самые эффективные и привлекательные пропагандистские фильмы делают в Голливуде, – но его пожелания так и не сбылись. Третий рейх не выпустил ни одной картины, в которой бы по-новому рассматривался образ лидера. Каждая кинолента на эту тему отсылала к какой-нибудь важной фигуре в немецкой истории: Шиллер в одноименном фильме, Фридрих Великий в «Великом короле», Бисмарк в «Бисмарке» и «Отставке»[462]. Некоторые из этих фильмов показали неплохие результаты в прокате, но все они были скучнее, чем «Габриэль над Белым домом», «Жизнь бенгальского улана» или «Хлеб наш насущный»[463].

Американцы, в свою очередь, продолжали создавать фильмы, в которых принцип верховенства власти лидера подавался еще более изобретательно. Примерно в то время, когда Коррелль критиковал немецкую кинопропаганду, компания MGM выпустила свой звездный фильм «Мятеж на Баунти» (Mutiny on the Bounty). Как и «Мистер Дидс едет в город», он рассказывал историю обычного человека, восставшего против тирании коррумпированной власти. Фильм шел в Берлине сорок два дня, и рецензент Der Angriff был в восторге. «Мы считаем этот фильм самой суровой американской постановкой за последние годы, – писал он, – и утверждаем, что даже “Жизнь бенгальского улана” бледнеет по сравнению с ним»[464]. Газета Berliner Tageblatt добавила: «Не забывайте о смехе, раздающемся в самые серьезные моменты, и благодаря которому фильм смотрится легче и приятнее, но при этом не теряет глубины»[465]. Сам Гитлер был заинтригован и через одного из адъютантов заказал копию фильма для просмотра в Оберзальцберге[466].

Голливудские студии годами снабжали Германию подобными картинами. «Забегая вперед» (Looking Forward, вышедший на немецкие киноэкраны в 1934 году), по словам представителей MGM, был «фильмом, в котором нашел свое выражение здоровый, жизнеутверждающий, мужской оптимизм – оптимизм новой Германии». «Ночной полет» (Night Flight, 1934), повествующий о решимости одного человека реализовать программу полетов в темное время суток, был признан «полезным для национального образования». «Королева Кристина» (Queen Christina, 1934) драматизирует борьбу женщины, вынужденной выбирать между любовью и долгом, – ее признали «художественно ценной». Такую же характеристику получили и другие киноленты: «Вест-Пойнтская академия» (West Point of the Air, 1935), раскрывающая героизм молодого авиатора, «Морские души» (Souls at Sea, 1938), где показана борьба человека с тиранией, «Отважные капитаны» (Captains Courageous, 1938) – история избалованного мальчика, который познал ценность самопожертвования[467].

Список можно продолжить. Это была высшая точка в отношениях Голливуда с нацистской Германией. На нескольких студиях поняли, что фильмы о лидерстве пользуются на этом рынке особым спросом. Наряду с успехом их политически безобидных картин, этот спрос оправдывал дальнейшие деловые отношения. Впрочем, случались в этой истории и размолвки. Некоторые из заокеанских фильмов оказались чрезвычайно непопулярны в Германии, другие были отвергнуты цензурой и даже не вышли на немецкие экраны. Пришло время перейти к постановкам, чья судьба в немецком прокате сложилась не столь удачно.