Поэту Овидию очень не везло. В начале I тысячелетия император Август изгнал его из Рима за некое преступление. Овидий утверждал, что это просто недоразумение, но тем не менее поэт был отправлен в пограничный римский город Томис на побережье Черного моря, в наши дни – румынский город Констанца. В изгнании Овидий жаловался на зимний холод, из-за которого трескались винные сосуды и их содержимое превращалось в лед, а также на набеги на Томис и его окрестности диких сарматских племен. Он описал, как всадники прорывались через римскую защиту, грабили фермы, убивали без разбора своими отравленными стрелами. Более привыкший – жаловался он – к стрелам Купидона, Овидий теперь был вынужден уклоняться от отравленных снарядов вражеского племени дикарей.

Овидию действительно не повезло: его сослали в одно из худших мест на границе Римской империи; остальные точки на границе в первые века правления Рима были относительно спокойными. На пике славы Рима во II веке н. э. граница империи растягивалась на 5 тысяч километров, а площадь составляла 5 миллионов квадратных километров. Защищали эту территорию и следили за порядком внутри более 500 тысяч воинов. Если верить списку, составленному примерно в 300 году н. э., они сталкивались не менее чем с 50 враждебными народами, от пиктов на дальнем севере до армян на востоке и мавров в Африке [1].

В Северной Африке и на Среднем Востоке пустыня служила защитным кордоном. В Центральной Европе римская граница пролегала в основном вдоль Рейна и Дуная, но с выступами, которые уходили в глубь территории по другую сторону рек: это в первую очередь римская провинция Дакия, включающая в себя Трансильванию и Восточные Карпаты, и провинция Верхняя Германия (Germania Superior), куда входил треугольник территории между верховьями Рейна и Дуная. На пике славы Римская империя занимала немалую часть Центральной Европы, в том числе современную территорию Рейнской области, Западной Германии, Швейцарии, бо́льшую часть Баварии и Южной Германии, Австрии, Западной Венгрии, Словении и Западной Румынии. В III веке римляне покинули Дакию и бо́льшую часть Верхней Германии. Со временем по линии двух основных рек Центральной Европы, Рейна и Дуная, и пролегла граница.

По Рейну и Дунаю ходили римские патрульные лодки, в шутку называемые «суднами удовольствия», или lusoriae. Каждой управляли 30 солдат-гребцов, а на табличках были указаны имена убитых и утонувших. Во II веке Дунай заполнили сотни военных судов. Природная граница постепенно укреплялась, сначала появились сторожевые башни, затем оборонные позиции усилились рвами, частоколами, каменными стенами с башнями. Около 60 гарнизонных блокгаузов и фортов выстроились вдоль южного берега Дуная от Пассау до Вены. За Рейном и Дунаем, на римской стороне, осели несколько кельтских племен, фермеры-иммигранты, нередко бывшие легионеры, и рабы, захваченные в рейдах через границу.

Вне зависимости от происхождения люди, живущие в римской Центральной Европе, прошли стремительную романизацию языка, одежд и манер, перенимая имена Юлий, Тиберий и Клавдий. Их племенные организации исчезли, оставив после себя лишь названия римских провинций. Города, выросшие вдоль границы, во всем подражали Риму и строили амфитеатры, общественные бани, акведуки, монументальные здания, храмы, а начиная с IV века – христианские церкви. В сельской местности виллы, украшенные мозаиками и настенными росписями, становились центрами крупных земледельческих, винодельческих, скотоводческих хозяйств. Археологи обнаружили около 600 таких вилл в одной лишь римской провинции Паннонии (примерно там, где сейчас находится Западная Венгрия) [2].

Римская власть выходила за пределы границ. Народы, живущие по ту сторону, часто оказывались на римской политической, дипломатической и экономической орбите. Они торговали янтарем, красками и гусиными перьями для набивания подушек, а также предоставляли рекрутов и даже генералов римским легионам, а их вожди получали роскошные подарки и военную защиту. Чтобы убедиться в верности племен, командиры легионов возводили крепости глубоко в Центральной Европе, за пределами защищенных границ. Также римские солдаты принялись за сооружение 500-километрового земляного вала, окружившего кромку Большой Венгерской низменности от Аквинкума на северо-западе (сегодня это часть Будапешта) до форта Виминациума, который расположен к востоку от современного Белграда. Этот вал назвали позднее Дамбой Дьявола. Несмотря на существенные разрушения, протяженные фрагменты земляного сооружения до сих пор стоят. Это произведение оборонительного искусства проходит через современные Венгрию, Румынию и Сербию и по масштабу сопоставимо с Адриановым валом в Британии [3].

Мирные отношения на границе были достигнуты посредством экспорта жестокости за ее пределы. Германские племена и сарматы-кочевники по ту сторону теснили друг друга, чтобы подобраться поближе к Римской империи и, следовательно, получить более удобный доступ к ее богатству. Незадолго до 100 года н. э. римский историк Тацит отметил склонность германских племен к насилию, а их молодых представителей – к дракам и мародерству. Он перечислил племена, и историки долгое время ломали головы над некоторыми названиями, которые он им дал (убии, катты[5], тенктеры и так далее), потому что лишь несколько из них вновь появятся – 60 лет спустя – на карте мира Птолемея, которая по сути является списком названий и географических координат. Некоторые племена остаются на виду еще несколько веков, но большинство будто исчезли вскоре после того, как Тацит их упомянул; вероятно, они были побеждены и поглощены соперниками. Как сухо отметил Тацит, «молюсь, чтобы чужие племена держались если не в любви к нам, то хотя бы в ненависти друг к другу, ибо… раздоры среди наших врагов – дар фортуны» [4].

Созданный Тацитом образ молодых племен, поглощенных подростковым соперничеством, соответствовал римским стереотипам о народах, живущих за пределами их империи, которые были либо совершенно уродливыми, либо безобидными заблудшими, нуждающимися в защите и примере Рима. Германцы относились ко второй категории. Они жили в отдаленных деревушках и занимались, как нам говорят, лишь примитивным сельским хозяйством, не зная ни нормального правления, ни производства, ни собственной сексуальности. Посему мужчины и женщины целомудренно мылись вместе; ничто не побуждало их преодолеть привычное бездействие и освоить какое-либо ремесло, и им было неизвестно, что такое деньги, пока их не ввели римляне. А вот сарматы, которых Овидий встретил в Томисе, были описаны современником так: «Орда разбойников <…> наиболее изолированные из всех варварских народов той местности». Тацит отметил их двуручные мечи и доспехи, созданные из наложенных друг на друга «чешуек» из железа и кожи. Римские художники и скульпторы изображали сарматов похожими на ящериц [5].

Это же ощущение инаковости также окрасило самые ранние описания пейзажей Центральной Европы за пределами римских границ. Центральная Европа виделась римским авторам огромным дубовым лесом, таким густым, что леденел воздух, а переплетенные корни вылезали из земли такими гигантскими арками, что в них мог пройти эскадрон кавалерии. В I веке до н. э. Юлий Цезарь не мог найти ни одной живой души, которой были бы известны истинные границы леса, однако предполагал: чтобы пройти его вширь, понадобится несколько месяцев. Век спустя Тацит описал Центральную Европу как отличающуюся «бесформенным ландшафтом и грубым климатом; неприятное место для жизни или созерцания». Почва там слишком тонкая для фруктовых деревьев, объяснял он, а птицы и скотина – исхудалые и уродливые. Другие писатели выделяли реки, горы и болота, препятствующие путешественникам, и отсутствие дорог и каменных зданий. У авторов-классиков было следующее представление: чем дальше на север, тем страшнее география и климат, а в самом конце пути располагается тусклое Балтийское море, у которого живут финны, «чьи варварство и низость вызывают невероятное, величайшее отвращение» [6].

Именно римляне первыми навязали жителям Центральной Европы имя «германцы», ведь у них не было ни слова, чтобы называть себя, ни вообще понимания общей идентичности – на самом деле, вряд ли они понимали диалекты друг друга, по меньшей мере впервые услышав. Эти ранние германцы жили в деревнях и родственных группах, которые, возможно, были – или не были – объединены некоей более крупной политической конфедерацией. Некоторыми племенными группами правили короли, некоторыми – совет глав общины, некоторыми – жрецы. В каких-то местах народ практиковал искусственную деформацию черепов, затягивая головы младенцев тканью, из-за чего во взрослой жизни их черепа приобретали продолговатую форму. В других местах было достаточно заплетать волосы с одной стороны, показывая таким образом свою принадлежность племени. Как бы то ни было, отдавая предпочтение тем или иным племенам, римская политика привела к их консолидации [7].

Римская империя знала, что такое насилие. Большей частью оно развивалось внутри на почве восстаний рабов, голодных бунтов, локальных мятежей и гражданских войн, которые затевали слишком амбициозные военачальники. Вторжения за пределы империи дополняли картину. В конце II века германское племя маркоманнов прорвалось через римских воинов, защищающих границу на Дунае, действуя сообща с группами сарматов. Перед изгнанием им удалось разграбить север Италии. В середине III века германские племена воспользовались затянувшимся внутренним конфликтом в Риме и прорвались через границу. Но большинство прорывов были маленькими и быстро подавляемыми. На знаменитой иллюстрации конца III века изображены римские патрульные лодки на Рейне, перехватившие у Шпайера группу налетчиков, которые возвращались домой с виллы неподалеку с несколькими тележками награбленного добра. Грабителей застали врасплох, и они спасались бегством, бросив украденное серебряное блюдо, кухонную утварь и фермерские принадлежности [8].

В конце IV века разбойничество проложило путь чему-то более серьезному. Вместо охотников за трофеями границу теперь атаковали кочевые племена, которые продвигались вместе с детьми, больными и стариками. Они пробивались к новой жизни и принадлежали к «невиданной расе людей… возникшей в потаенном уголке земли, они сметали все на своем пути». Римские авторы самодовольно повторяли старинные истории о людях, живущих к северу от Черного моря, однако спасшиеся во время набегов уверяли, что на них напал совершенно новый враг, порождение ведьм и злых духов, обитавших в болотах. Этот народ называли гуннами [9].

Авторы-классики не были проницательны в описании гуннов – они использовали тексты более ранних авторов, которые говорили о несколько другом народе, притом добавляя свои риторические рассуждения. Итак, нам говорится, что гунны, как гомеровские циклопы, питались корнями и остерегались домов; как кентавры, они были людьми лишь наполовину; и, как древние массагеты, они съедали пожилых членов племени. Римские авторы уверенно делали вывод, что гунны либо были потомками примитивных людей, которые, согласно поэту Вергилию, прыгали по деревьям, либо происходили от ветхозаветных племен Гога и Магога. На самом же деле те, кого римляне называли гуннами, были несколькими разными племенами. Гунны пришли с территории современного Казахстана и в основном говорили на тюркском, однако в состав их элитных войск входили и бывшие члены разгромленных ранее группировок, и даже наемники из Римской империи. Впоследствии придворный шут гуннов якобы развлекал аудиторию, бормоча что-то на смеси гуннского, готского и латыни [10].

Гунны были кочевниками и скотоводами, но им требовалось оседлое население, которое платило бы золотом дань и обеспечивало их недостающими ремесленными изделиями. Народы, населяющие западный берег Дона, стали легкой мишенью. Начиная с IV века гунны продвигались все дальше на запад из родной Центральной Азии вдоль степей. Заручившись союзниками по пути, в 370-х годах они столкнулись с готами. Готы были германским народом, лингвистически связанным с племенами Центральной Европы. Разделенные на шесть групп, они занимали территорию к востоку от Карпат, современную Украину. Готские племена, проживающие к северу и к западу от Черного моря, сопротивлялись гуннам, но безуспешно. Их последний предводитель – увы, напрасно – принес себя в жертву богам для спасения своего народа. После провала этой последней отчаянной попытки остановить захватчиков готы сосредоточились на берегах Дуная, объединяясь с другими племенами, которые также спасались от гуннов.

В то время Римская империя была разделена на две половины, столицы которых располагались в Риме и Константинополе (современный Стамбул). Беженцы просили убежища у императора Востока, Валента II, поскольку Балканы к югу от Нижнего Дуная в то время принадлежали к восточной части империи. Видя в них потенциальное подкрепление для армии, Валент согласился. Однако поселение готов было разрушено, и готы ушли, голодные и полные жажды мести. Валент рассчитывал покорить их силой, но готы уничтожили его армию в битве при Адрианополе в 378 году н. э. Император либо пал в бою, либо был сожжен заживо в домике, где залечивал раны. Опьяненные победой готы так разграбили Балканы, что, если верить римским источникам, там ничего не осталось, кроме горизонта.

Лидеры готов и преемник Валента, Феодосий I, заключили договор в 382 году. Феодосий преподнес это как способ «подчинения римлянам всего народа готского и его короля», но договор не подразумевал ничего подобного. Он допускал готов в империю и освобождал от уплаты налога, выделял им землю для возделывания, допускал дальнейшее правление их собственных князей и облагал их ежегодной данью. Хотя готы должны были служить в римской армии, делали они это под непосредственным руководством своих вождей. Неудивительно, что, когда новые группировки вливались в Римскую империю, они требовали таких же широких прав. Высшая точка была достигнута 31 декабря 406 года, когда сборище германцев, сарматов и бывших союзников гуннов пересекли Рейн в Майнце и двинулись на Римскую Галлию. Четыре года спустя военная конфедерация готских племен – вестготы – захватила и разграбила Рим [11].

Из лагерей на Венгерской низменности гунны продолжали набеги в Италию, на Балканы, теснили германские племена, вынуждая их перебираться через границу, и при этом по-прежнему служили союзниками Рима. Общеизвестно, что римский полководец Аэций поручил одному из вождей гуннов Руа разбить бургундов, германское племя, занимавшее земли к западу от Рейна вокруг Вормса. Резня бургундов, которую учинил Руа в 437 году, была настолько масштабной, что вошла в легенды как леденящий кровь пример зверства гуннов и их готовности уничтожать целые народы [12].

Но гуннам совершенно не хотелось служить привратниками римлян. В 440-х годах власть перешла к племяннику Руа – Аттиле. Аттила слил гуннов и их союзников в конфедерацию, верную ему, наказывающую неверующих распятием, а заблудшие племена – уничтожением. Власть среди гуннов по традиции делили между собой два родственника, но Аттиле это было не по душе – он убил своего старшего брата и второго правителя в 445 году, после чего власть полностью перешла в его руки. До наших дней дошло его описание современником: «Низкого роста, с широкой грудью и большой головой; глаза у него были маленькие, борода – жидкой, с сединой; нос у него был плоский, кожа – смуглой, по которой было ясно его происхождение». В более поздних источниках говорится, что у него была голова пса, а его отец был грейхаундом; таким образом он объединялся с легендой о псоглавцах с востока [13].

В первые годы единоличного правления Аттила в основном действовал на дунайской границе и вел кровопролитные войны за богатства византийских императоров. Но около 450 года он переключил внимание на запад. За кулисами Аттила вел переговоры с коварной Гонорией, сестрой императора Западной Римской империи Валентиниана III; она внушила Аттиле, что он сможет занять в Западном Риме место полководца Аэция или даже ее брата императора, если женится на ней, что было совершенно немыслимым. Однако обе стратегии казались Аттиле вполне логичными: больше не давить на империю снаружи, а захватить ее полностью.

Аттила начал свою кампанию в начале 451 года, когда (согласно современникам) «внезапно варварский мир севера, как под действием мощного тектонического сдвига, ринулся в Галлию», после чего спустился на Италию. В то время армия Аттилы насчитывала якобы около полумиллиона солдат – маловероятно, но такой страх они вселяли в людей. Как бы то ни было, армия в любом случае была внушительной и состояла из различных германских племен. Среди них были остатки готских племен, которых объединил теперь в так называемых остготов потомок того самого готского короля, принесшего себя в жертву за 80 лет до этого. Также здесь были франки, чьи вожди в конечном счете унаследовали власть гуннов на значительной части Центральной Европы [14].

Конец пришел быстро. Возможно, в конце 452 года Аттила встретился с папой Львом I, но маловероятно, что именно епископ Римский уговорил его стать миролюбцем. На пыл Аттилы уже успело повлиять нечто другое: из-за жаркого лета лошадям не хватало корма. Аттила вернулся в свою резиденцию в Большой Венгерской низменности, но уже в следующем году умер, задохнувшись во сне из-за кровотечения из носа. Его сыновья спорили из-за наследства, что привело к гражданской войне, в ходе которой гунны лишились власти и в Европе, и в Черноморско-Каспийской степи. Историки в наши дни часто преувеличивают мощь гуннов и описывают их империю как государство, но таковым она вовсе не являлась. Это был ненадежный союз гуннских, германских и готских племен, удерживаемый жестоким и честолюбивым правителем. Как только его не стало, союз развалился [15].

Тем не менее гунны изменили Центральную Европу. Разрушив власть Римской империи, они вынудили ее отказаться от центральноевропейских провинций, которые стали сегодня Германией, Австрией и Венгрией. Благодаря гуннам германские племена заняли место Рима в южных и западных частях Центральной Европы. Новые властители вводили новые налоги, наделяли землей своих сподвижников и лишали собственности римских аристократов, стирая следы уходящей цивилизации. Обнесенные стенами лагеря, крепости на вершинах холмов заняли место деревенских вилл, крупные сельские поместья пришли в запустение. Один римский современник печалился: «Нет больше стай птиц, нет больше фруктовых семян и негде расти виноградной лозе и оливковым деревьям; разрушительные огонь и дождь унесли целые фермерские постройки». К северу от Альп горячая вода в домах исчезла на тысячу лет. Наследие гуннов – это еще и культурный и экономический упадок обширной полосы Центральной Европы [16].

В свете разрушения, принесенного гуннами, готские племена продвинулись на западную половину Римской империи, создавая собственные королевства. Так, вестготы заняли юг Франции, а затем Испанию, а остготы – Италию. Со временем они приняли местную языковую культуру, и основанные на латыни романские языки стали доминирующими в регионах, ставших впоследствии Францией, Испанией и Италией. Но в Центральной Европе, где было более плотное германское население, латынь вытеснили, в регионе стали преобладать германские языки. Рейн, ранее римская граница, стал границей двух формирующихся лингвистических зон: германские языки к востоку и романские – к западу. Западная Римская империя прекратила существование в 476 году, когда последний император отрекся от престола в обмен на пенсию от римского сената и дворец в Неаполе.

После V века франки, изначально говорившие на германском, ранее населяющие север Франции, расширили свои владения вдоль старой римской провинции Галлии, продвинулись на восток, пересекая Рейн. С VII века они соседствовали со славянскими племенами, населяющими Центральную Европу. Под предводительством франков родилась новая Центральная Европа. Франкская Центральная Европа лингвистически представляла собой смесь носителей германских и славянских языков. К ним добавились еще и венгры с их неродственным языком, которые пришли в Карпаты в конце IX века. Со временем франки, германцы, славяне и венгры приняли единый культурный код королевской власти, католичества, закона и рыцарства.

Однако интересно, что этот культурный код сохранил память о гуннах. Народы Центральной Европы, которые позже рассматривали вторжение гуннов как решающий момент своего развития, объединялись общей литературной традицией. Греческие и римские писатели выставляли гуннов злодеями, как и большинство ранних христианских авторов, описывая мучеников, чьи смерти считались виной гуннов. Но в Центральной Европе была другая картина. Там многие германские племена сражались на стороне Аттилы, и их потомки распространяли романтические истории о подвигах гуннов и деяниях собственных предков, совершенных у них на службе. Темой этих легенд были последние дни бургундов в Вормсе, прежде чем его разрушили гунны в 437 году, и дворцовые интриги в столице гуннов Эстергоме (сейчас – территория Венгрии), когда Аттила правил под именем Этцель вместе с остготским правителем Теодорихом (Дитрихом).

На исторические фрагменты накладывались другие истории: о деяниях легендарного Зигфрида, и о его убийстве, и о мести, задуманной его бургундской женой Кримхильдой, которая, по легенде, стала женой Аттилы. Истории, передаваемые в песнях и из уст в уста, позже слились в эпическую поэму, известную как «Песнь о Нибелунгах», Nibelungenlied. «Песнь о Нибелунгах» длиной в две с лишним тысячи куплетов обрела окончательную форму только в XIII веке благодаря неизвестному поэту из Пассау, Бавария. «Песнь о Нибелунгах» – трагедия, которая описывает последствия предательства, зависти и скорби, а также рассказывает о гномах, охраняющих сокровища, убийстве драконов, плащах-невидимках и волшебных кольцах, которые превращают людей в пыль.

Нити, из которых соткана «Песнь о Нибелунгах», были также вплетены в более поздние чешские и польские произведения (часто через параллель «Вальтария»); некоторые из них намеренно построены на подражании эпической форме «Песни о Нибелунгах». Опять же, во многих из них восхвалялись достижения гуннов и описывались героические сражения между гуннами и их врагами римлянами. В других полностью перерабатывались истории, менялось место действия и действующие лица, чтобы соответствовать запросу аудитории и сохранить при этом общие очертания сюжета – в тирольских версиях все разворачивалось на фоне гор, к примеру, а в штирийских также были задействованы предки герцогских родов, некогда правивших на современной территории Австрии. Память о гуннах также отразилась в представлениях о происхождении венгров, согласно которым гунны – их прародители (сходство наименований все объясняет[6]), а Аттила – предок венгерских правителей. Память о гуннах и их империи пробилась в первые легенды Центральной Европы [17].

Но «Песнь о Нибелунгах» при этом является типичным произведением крупного европейского литературного жанра: рыцарская преданность и месть, куртуазные идеалы и кровожадность, конфликт между долгом перед семьей и перед покровителем – обычное дело во французских эпосах, скандинавских сагах и испанских и провансальских балладах. Как и рыцарь в поисках невесты, ритуальные визиты и обмен дарами, а также образ измученного заботами правителя (Аттила-Этцель в «Песни о Нибелунгах»; король Артур в легендах о рыцарях Круглого стола; король Марк в легендах о Тристане и так далее). Приняв «Песнь о Нибелунгах» и переработав ее содержимое, молодые народы Центральной Европы утвердили себя как часть более крупного культурного сообщества, сугубо христианского по сути. Как эти сообщества вообще стали христианскими и какие версии христианства они приняли, рассматривается в следующих главах.