На свадьбу мы с Обором никого не позвали. Вдвоем сходили в покосившийся дом Учёта и поставили крестики, что мы — муж и жена. Писарю за это принесли мясной пирог. Вот и вся свадьба.

По дороге назад, к дому, встретили Казу. С красными глазами и распухшими от рыданий губами она казалась ещё красивее. Её держала мать.

А Казу рвалась ко мне:

— Ты же страшилище! Почему, как ты думаешь, он с тобой?

— Потому что она не визжит на всю улицу, — зашипела на нее мать. Но Казу вырвалась из хватки и убежала.

Не сказать, что я не задавалась этим вопросом, но ответила на него просто: Обор выбрал меня за покладистый характер. Я никогда не кричала, не истерила как Казу, не отлынивала от работы, не бегала на гулянки, не выпрашивала платьев и вещей.

Я была скромной и послушной, вот и наступило моё долго и счастливо.

В тот же вечер Обор напился и плакал.

"Тяжело переживает, что отец от него отвернулся, я-то знаю, как больно терять семью, — решила я”.

И утром пришла к Угору с поклоном и просьбой помириться с сыном. Как ни удивительно, кланяться не пришлось.

— Вета, накрывай на стол, к нам дочь пришла, — закричал Угор затюканной жене и усадил меня во главу стола.

Его жена, не поднимая глаз, принесла пирог с малиной, смородиновую наливку, печёные в печке яйца в скорлупе.

Всю трапезу Угор нахваливал меня и почивших родителей, а, когда провожал со двора, сказал, подмигнув:

— Жена моя страсть как хочет с внуками понянчиться.

Я тогда перевела взгляд на Вету, но женщина не посмотрела мне в глаза.

Так и повелось. Обор пил или спал, а помогали мне его старшие братья и их дети, все серьезные и строгие как Угор.

"Тяжело моему ласковому мужу в их семье было, — думала я и не винила Обора".

Однажды лишь спросила, почему он пьёт. "Вина", сказал он. И я, дурочка, принесла ему крыночку вина. А Обор рассмеялся и расплакался.

Но с этого момента если и пил, то не дома.

А как получил фингал под глаз от Угора, так стал выполнять раз в месяц супружеский долг, хотя ни мне, ни ему это удовольствия не приносило. Стоит ли говорить, что внуки, которые должны порадовать Вету, всё никак не появлялись.

Однажды я подслушала разговор Угора с Обором.

— Вспомни, какая она красавица...

"О Казу говорят", — подумала я и стало горько.

— ...как в сорочке её видел, так сердце замирало, думал, ох, старый греховодник, не про тебя земляника спеет. А как сыновей старших гонял, чтобы через забор к ней в сено не прыгнули, не попортили девку зря. А вот видимо не надо было держать, сейчас бы уже всё устроилось. А что безображена теперь, так ты ночью свечку задуй да в путь. Помни, какой была.

Неужели про меня?

Да никогда не была красавицей, тем более чтобы сердце замирало. И в сорочке зря не болталась, только если на сеновале ночевала или утром нужно было за младшим недотёпой выбежать.

Но уговоры свёкра пошли впрок. Зиму мы с мужем провели, словно медовый месяц, только на пару дней в неделю Обор уходил и возвращался счастливым. Хоть и пахло от него вином.

Весной я поняла, что спустя четыре года замужества понесла.

Летом чувствовала себя самой счастливой на свете — живот начал расти.

Обор и его семья были рады. Вета обняла, когда узнала. И впервые за всё моё замужество подняла голову, чтобы взглянуть в глаза. Хотя внуки у Веты уже были, в глазах стояли слёзы — должно быть новости её растрогали.

Но моё счастье длилось недолго. Как-то, возвращая коров с выпаса, я услышала знакомый визгливый голос из дома.

— Моя мать хоть от барона в подоле принесла, а я? От деревенского дурачка?

— Успокойся, скоро Тиша придёт.

— Нормальный бы мужик убил уродину, чтоб на мне жениться.

Быстро смеркалось, близилась осень.

Я отвела коров в загон.

Помыла руки в бочке возле вонючей ямы с перегноем. Утопить бы в ней Казу.

Взяла возле дров топор за холодное топорище, передумала, бросила возле крыльца. Нет, я буду тихой, терпеливой. А Казу окажется сумасшедшей, что помешалась на чужом муже.

Всё хорошо. Пока Обор не сказал ничего, за что его можно было бы подозревать, только пытался успокоить буйную девушку.

Перед дверью остановилась — может постучать? — но откинула мысль, это же мой дом. Дом, что построил мой отец.

— Какая разница сейчас или потом, — визжала Казу, — ты всё равно её...

Я зашла высоко держа голову. Казу замолчала, Обор оказался между двумя женщинами.

По фигуре Казу не было видно, что она беременна, а я держалась за свой круглый живот, оберегая его.

— Уходи, — сказал Обор, он стоял спиной ко мне, — ты сумасшедшая раз думаешь, что Тиша тебе поверит.

Казу оттолкнула его и меня. Вышла из дома.

Когда Обор повернулся, его губа дрожала.

— Как ты? — спросил он, — злость берёт до чего люди... Что?!

Скрипнула дверь. Меня кто-то толкнул в спину, я налетела на Обора, но почувствовала ещё один толчок, в бок.

Боль пришла только когда я скатилась по Обору на пол, перевернулась на спину и увидела занесённый надо мной кровавый топор. И такое же красное лицо Казу.

— Что ты наделала?! — закричал Обор.

И Казу не стала ещё раз бить меня топором. А отбросила его и разрыдалась, протянув руки к моему мужу.

У меня никак не получалось вдохнуть. Никак не получалось подняться на локтях. Но глаза мои видели, как Обор переступил через меня, чтобы обнять мою убийцу.

— Глупая моя, — сказал Обор плачущей в его объятиях Казу, — разве не могла подождать, пока родится ребёнок.

— Пока он насосётся молока, пока научится ходить, пока женится, — всхлипывая, зашептала Казу, — а наш ребёнок останется нагуленным отбросом, каким я была для деревенских? Твоей страшиле отец бы придумал ещё причины жить. Она ему с самого начала нравилась больше чем я, конечно, работящая, послушная, он бы на ней до старости пахал. Он её с детства тебе присмотрел, распускал о ней слухи.

Да Казу и правда безумна. Угор столько лет отказывался с нами породниться.

— Тихо. Всё закончилось, теперь осталось лишь только избавиться от тела, давай я её возьму.

От тела? Я жива!

Первый раз Обор нёс меня на руках. И нёс к яме с перегноем.

Обор ссыпал на меня дерганные сорняки из вёдер, а когда я попыталась ухватиться за него рукой, откинул её.

"Ненавижу," — прошипела из последних сил. И это могли быть мои последние слова.

Когда Обор стал присыпать меня землёй, увидела то, во что давно не верила.

Темный силуэт на звёздном небе. Слишком высоко, чтобы его интересовали земные проблемы.

— Дракон, — это был такой тихий шепот, как выдох, что вряд ли его расслышал даже Обор.

А вот я почему-то хорошо слышала, как он ушёл и хлопнул дверью моего дома. Вот и всё. Они с красавицей Казу получат своё долго и счастливо в доме моих родителей.

Нет, я не умру в выгребной яме, я выберусь хоть ног и не чувствую, хоть и дышу с трудом. Но выберусь. Всю жизнь меня вели другие люди, обманом и лестью, иногда желая лучшего, иногда только из корысти. Но хотя бы место смерти я выберу сама.

Могилы моих близких были с другой стороны дома. Но я ползла и ползла к ним, вцепляясь в землю. Пока пальцы не наткнулись на дерево, которого раньше здесь не росло. Неужели ползла не туда? А сил уже не осталось.

Я подняла глаза и поняла — мои руки ощупывали чешуйчатую лапу. Я обнимала дракона.

Дракон склонил ко мне огромную голову. В глазах играло пламя.

Он прошипел:

— Сила воли, смерть расточительна. Чего хочешь за жизнь?

И я вместе с кровью выдохнула:

— Мести.

Дракон вырвал из груди черный камень, который засветился красным в его когтях.

— Договор заключён.