– Галина Михайловна, из коллекции Лифаря что-то же есть в музее?

– Конечно. Экскурсия по квартире начинается в цокольном этаже дома на Мойке, 12, где раньше были прачечная, комната для прислуги… Мы их не восстанавливаем. Это была моя затея. Один из экспонатов, который встречает посетителей, – фрагмент шелковой ткани, вышитый вручную золотыми нитями. Я думаю, это фрагмент обивки стен, мебели или часть каретной обшивки. Он выставлен в витрине свернутым в рулончик, а на отложенном уголке подпись: «Сергей Лифарь».

Лифарь подарил эту ткань Всесоюзному музею Пушкина в 1968 году, когда оказался в СССР. Почему-то Наталья Николаевна, покидая квартиру на Мойке, взяла с собой эту ткань и увезла в Михайловское. Затем сын Пушкина Григорий Александрович перевез ее в Маркучай – вильнюсское имение жены. Когда его не стало, вдова передала ткань соседке – сестре коллекционера Сувчинского, а тот, в свою очередь, подарил ткань Лифарю.

Лифарь вообще был готов отдать Советскому Союзу всю пушкинскую коллекцию только за возможность поставить на сцене Большого театра свой балет «Икар». А коллекция у него фантастическая – подлинные пушкинские вещи, документы, вещи эпохи… Но ему в возможности поставить «Икара» отказали. Какой еще Икар? Какой Лифарь? Не надо нам никаких буржуазных балетов. И он уехал. Сегодня предметы из коллекции периодически выскакивают на Сотбисе. Нужно нынешним владельцам миллион евро, они два-три предмета выставляют на торги и живут дальше.

– Лифарь уехал, а фрагмент обивки остался у вас.

– Да, и лежал десятилетиями в фондах. Когда я переделывала экспозицию, то решила начать ее с этого предмета и еще с картины Адриана Волкова «Александр Сергеевич Пушкин, смертельно раненный на поединке с бароном Геккереном-Дантесом 27 января 1837 года».

– А она как у вас оказалась?

– У картины тоже интересная история. Она была написана в 60-е годы XIX века, потом пропала. Мы о ней знали, но понятия не имели, где она находится, пока исследователь биографии Пушкина Михаил Яшин не опубликовал в журнале «Нива» статью об Адриане Волкове. Конечно, упомянул и картину, заметив, что настоящее ее местонахождение неизвестно. И вдруг раздается в музее звонок из Вологды.

«Кажется, та картина, которую вы ищите, у нас».

Яшин и наш заместитель по науке отправились немедленно в Вологду, в семью Рачевых, и увидели засиженное мухами, грязное полотно, на котором еле-еле читалось изображение. Владельцы рассказали, что их бабушка выменяла эту картину на полбуханки хлеба на каком-то рынке где-то в Сибири. Кто ее завез в Сибирь, бог его знает. Когда внуки той бабушки переезжали из Сибири в Вологду, то многие вещи, чтобы не тащить с собой, распродавали. А картину в память о бабушке забрали с собой. И теперь готовы подарить ее музею. Поэтому полотно у нас. Для меня эти два предмета, столь разными путями попавшие в музей, – и есть начало.