– Для меня самой важной комнатой в квартире на Мойке, 12 является кабинет. Во время экскурсии, переходя из одной комнаты в другую, мы можем что-то обсуждать, переговариваться… Но переступив порог кабинета, умолкаем. Не потому что нельзя говорить, а потому что просто не получается. Здесь все было кончено. И произошло все на том диване, который до недавнего времени оставался просто диваном пушкинской эпохи или диваном из квартиры, но не «тем самым». Как вам удалось добиться экспертизы и доказать, что именно на этом диване остановилось сердце Пушкина?

– Это вот такое везение. Но везение ученого, наверное, всегда неслучайно. В 1982 году я пришла работать в музей экскурсоводом и научным сотрудником, а с 1989 года стала хранителем квартиры.

Там была сложная история: коммуналки вокруг квартиры расселили, и в доме, который стал полностью музеем, началась реконструкция. Менялось и музейное пространство. Как всегда, поднялся большой шум, ведь мы, люди, не любим перемен. Я в то время находилась в декретном отпуске и не участвовала в той безумной битве. Она поначалу происходила внутри музея, а потом выплеснулась и за его стены.

В Пушкинском Доме собирали журналистов, одна часть моих коллег доказывала, что необходимо вернуть прежнюю экспозицию, другая часть требовала перемен. В итоге Нина Ивановна Попова, которая долгие годы хранила музей и начала в 1987 году создавать новую экспозицию, была вынуждена уйти в музей Анны Ахматовой в Фонтанный дом. Место заведующей пустовало. Я к тому моменту вышла из декрета, защитила кандидатскую, и директор Всероссийского музея Пушкина Сергей Михайлович Некрасов предложил мне заняться квартирой.

Я очень боялась, что на меня тоже обрушится гнев коллег, и попросила их некоторое время меня не дергать. Сама бросилась в архивы, чтобы посмотреть, каким музей видели наши предшественники. Стала искать людей, которые когда-то до нас имели какое-то отношение к квартире. Я хотела узнать у них, правильный ли путь мы избрали, взявшись за реконструкцию.

Одним из таких людей был Анатолий Михайлович Кучумов. После войны он занимался воссозданием интерьеров наших дворцов – работал в Павловске, в Гатчине, в Петергофе… Рассказывали, что когда он входил в мебельное хранилище, где все предметы были накрыты белыми чехлами, то мог чуть-чуть приподнять край ткани, увидеть ножку и атрибутировать: «Будуар Марии Федоровны, Гатчинский дворец». Анатолий Михайлович мог по ножке определить предмет мебели – такая у него была насмотренность. Он уже был очень пожилым человеком, перенесшим инсульт. Ходил с палочкой и жил в доме ветеранов-архитекторов, куда я и приехала к нему, чтобы поговорить, какой думали делать квартиру мои предшественники.

Кучумов мне тогда сказал:

– Душечка моя, неважно, как мы там думали. Займись лучше диваном.

– Чем? – переспросила я.

– Диваном, который в 1937 году привезли из Эрмитажа с легендой, что он из пушкинской квартиры.

Легенда очень прозрачная, ясная. Диван передал в Эрмитаж Марк Дмитриевич Философов, сообщив, что он из пушкинской квартиры. Как потом выяснилось, мать Марка Дмитриевича была родной сестрой жены сына Пушкина – Григория. Когда Григорий Александрович Пушкин покидал Михайловское, то вещи из Михайловского он частично отдал в Пушкинский дом, частично увез с собой в Маркучай, а кое-что подарил друзьям и родственникам. Так диван оказался у его свояченицы Философовой.

Марку Дмитриевичу не повезло – его репрессировали и в 1938 году расстреляли. В архиве Эрмитажа я нашла фотографию – Философов сидит у себя в кабинете за столом, и сбоку стоит наш диван. Он был ученым секретарем Эрмитажа, работал вместе с Иосифом Орбели. Потому Орбели и знал, что диван, который Философов подарил Эрмитажу, из пушкинской квартиры. До 1937 года он хранился в Эрмитаже, а потом, когда воссоздавался кабинет, Орбели определил его к нам на временное хранение.

– Если диван из квартиры, а внизу у него глубокие выдвижные ящики для постельного белья, то это, скорее всего, кабинетный диван, – сказал мне Кучумов. – Из них барину доставали белье, когда он ложился спать. Только нужно доказать, что этот диван тот самый, на котором умирал Пушкин. Ищи, душечка.

Что искать? Где искать? Как искать? Непонятно. Возможно ли вообще определить что-то через столько лет. Я тогда вспомнила случай, который произошел за несколько лет до моей встречи с Анатолием Михайловичем. В пушкинской квартире с 1982-го по 1987 годы проходил большой ремонт. Никаких предметов, конечно, уже не было, со стен сняли штукатурку, вот-вот должны были начаться работы… И вот я вижу, как по обнаженному остову дома Нина Ивановна Попова ведет Дмитрия Сергеевича Лихачева. И тот вдруг говорит Нине Ивановне:

– Надо сказать строителям, чтобы только не трогали стены. Знаете, наука ведь может дойти до того, что из стен будут извлекать голос, ведь он резонировал в этих стенах.

Я запомнила эти слова, и когда позднее, став хранителем квартиры, слышала, что необходимо отреставрировать безобразную стертую кожу дивана, говорила:

– А Лихачев утверждал, что стены не надо трогать, потому что будет что-то резонировать. А вдруг у нас тоже будет что-то резонировать!

Коллеги, должно быть, подумали, что у меня самой в голове что-то не то резонирует. Но диван в итоге трогать не стали. Он в таком не очень красивом экспозиционном виде существовал и существует до сих пор.

Шло время, и по воле небес, или по воле Пушкина на небесах, к нам пришел заместитель бюро судебно-медицинской экспертизы Ленинградской области профессор Юрий Александрович Молин, который занимался различными экспертизами в храмах и монастырях, по костякам определял конкретных святых, зная по житиям о каких-то их физических особенностях.

– Раз вы судебно-медицинские эксперты, могли бы вы изучить кожу на диване? – спросила я. – Может быть, там остались какие-то следы крови?

Хотя, конечно, никаких явных следов крови на диване не было.

Юрий Александрович ответил:

– Шансы равны примерно нулю, но это очень интересно. Можем ли мы своего человека, который примерно такого же роста и строения, как Пушкин, положить на диван?

– Это невозможно! – воскликнула я.

Тогда из бумаги вырезали человеческий силуэт и уложили его на диван так, как на нем лежал Пушкин – головой к окнам. По силуэту наметили точки для смывов. Эти смывы изучались в лаборатории.

Через некоторое время в моем кабинете раздается звонок.

– Вся лаборатория сбежалась смотреть, потому что из тридцати смывов в одном-единственном обнаружили даже не гемоглобин, а осколки гемоглобина, – сообщил Молин.

– Это человек? – спросила я. И тут же уточнила: – Кошки ведь могли рожать на диванах.

– Галина Михайловна, как вы неромантичны! – рассмеялся Юрий Александрович.

– Я, извините, исследователь.

– Да, это кровь человека.

– Тогда другой вопрос – мужчины или женщины? Женщины тоже часто оказывались на диванах, когда рожали, могли тоже много крови потерять.

– Будем выяснять дальше.

Спустя некоторое время Молин звонит вновь:

– Это мужчина. Но как понять, Пушкин ли? Мы знаем и группу крови, и резус… Но кровь ли это Александра Сергеевича?

Поскольку верхний слой кожи на диване очень стертый, то осколки гемоглобина обнаружились в глубоком слое. А если в глубоком слое сохранилась кровь, это значит, с точки зрения экспертов, что место подвергалось длительному и обильному кровотечению.

– Кто в семье Пушкина мог так истекать кровью? – спросил Молин.

– Не могу ничего вам сказать по этому поводу. Могу лишь предложить подлинный жилет Александра Сергеевича со следами его крови и локон волос, срезанный в день похорон по просьбе Ивана Тургенева.

Из этого большого локона эксперты взяли один волосок, поработали с жилетом, сравнили показатели и с 2010 года диван, который до этого был просто диваном пушкинской эпохи, затем диваном из квартиры Пушкина, стал тем самым диваном, на котором прошли последние часы жизни Александра Сергеевича. Здесь Наталья Николаевна кормила его моченой морошкой. Здесь он держал за руку Даля и говорил ему:

– Пойдем выше, выше…

А потом очнулся и сказал:

– Мне померещилось, будто мы идем с тобой по книжным полкам, и голова закружилась.

Здесь они с Далем перешли на «ты». До этого, Даль говорил, друг к другу обращались на «вы», а здесь побратались как будто уже для другого мира.

– Когда же, в конце концов, пушкинский диван стал полноправным экспонатом квартиры на Мойке?

– Прошло почти сто лет, а мы никак не можем получить его на наш учет, он до сих пор на временном хранении. Каждый год приходят эрмитажные хранители, осматривают диван, пишут сохранность… И так с 1937 года.