– Как вы относитесь к Наталье Николаевне?

– Я – хранитель ее дома, как я могу к ней относиться.

– А мне нравятся слова Пастернака: «Мы во всем доверяем Пушкину, кроме одного – выбора жены».

– Пастернак еще сказал, что Пушкину надо было жениться на Щеголеве и всем последующем пушкиноведении. К счастью, Пушкин был свободен в этом своем выборе от пушкинистов и прожил рядом с Натальей Николаевной счастливую жизнь. Здесь тоже необходимо понимать эпоху. Поэт романтической эпохи, безусловно, должен был иметь некий идеал. Но идеал идеалом, а при этом могут быть еще какие-то страстные взаимоотношения с женщинами, преимущественно замужними. Пушкин, как и другие молодые люди этого времени, этим активно пользовался, таких дам в его окружении было немало. Но когда он вернется из михайловской ссылки, где напишет «Бориса Годунова», то признается в письме Раевскому: «Силы мои духовные достигли полного развития, я могу творить». Понимая, на какую высоту поднялся, Пушкин уходит от романтизма. Хотя романтизм все равно будет до конца в нем присутствовать. Сам поединок на Черной речке – это тоже романтический шаг безусловно. Но все-таки произошел переход к реализму.

– А реализм это в первую очередь семья?

– Да. И Пушкин начинает искать. Он возвращается в Москву, ему уже не интересны замужние дамы. Он ищет молодую чистую душу, которая сможет стать подругой его жизни. Вдруг ему является это чудо, это явление природы, несмотря на то, что и семья довольно обычная, и сестры заурядные. Все три сестры вроде были красивыми – высокие, с развитыми плечами, все три косили. Но сестры косили не слегка, а основательно. В Наталье Николаевне же всего этого было чуть-чуть.

– Когда говорят об объеме талии Натальи Николаевны, называют какие-то невероятные цифры, чуть ли не 28 сантиметров.

– Точная цифра не известна, но она действительно была таких размеров, что Тургенев кому-то писал в письме: «Я шел на дипломатическом обеде за Натальей Николаевной и услышал слова одного дипломата, который, показывая на ее спину, спросил: а куда она положит свой обед?»

– Рост метр семьдесят шесть, да?

– Сто семьдесят два. А у Пушкина 166,5. По воспоминаниям современников, мужчины робели рядом с ней и вместе с тем, чувствуя себя сильнее, чем были на самом деле, стремились это чудо защищать. Пушкин в числе таковых мужчин оказался одним из первых. Он говорил, что красоту Натальи Николаевны, когда он ее увидел, еще только начали замечать в свете. «Я влюбился в нее без памяти, голова у меня закружилась», – впервые написал Александр Сергеевич о ней. По письмам мы видим, как Пушкин лепит из этой глины, создает из этой юной девочки и светскую даму, и хозяйку, и мать. И все у нее вроде получается – и дома, и в свете. Но есть один нюанс, за что ее Пушкин и ценит, – она не умеет ничего скрывать. Наталья Николаевна настолько чиста, что, когда за ней начинает ухаживать Дантес, она краснеет под его взглядом.

– А какая-нибудь Долли Фикельмон не моргнув глазом прошла бы мимо своего любовника так, что никто бы не заметил никакой искры между ними.

– Здесь нет искры, здесь нет любовника. Здесь есть просто мужчина, который ее неприлично домогается. Наталья Николаевна краснеет, ей неловко. Она не умеет скрывать свою неловкость. Когда уже после смерти Пушкина она будет блистать в свете, Вяземский напишет ей о том, что красота – это сила, это власть в обществе, и ей она дана, но Наталья Николаевна не сумела ею воспользоваться.

– Вы допускаете, что она была увлечена Дантесом?

– Я допускаю, что ей нравилось, что за ней ухаживает молодой человек. Это нравилось и Пушкину. Когда они расставались, он писал: «Пиши мне, кто за тобой ухаживает по азбучному списку».

Мне на это говорят, что Пушкин сам до конца дней хвостом за кем-то увивался. Как-то раз даже получил пощечину от Натальи Николаевны, когда стал на одном из балов немножко ухаживать за мадам Крюденер. Наталья Николаевна уехала домой раньше, он вернулся, не понимая, что случилось, почему она оставила бал, и Наталья Николаевна молча залепила ему пощечину, от чего Пушкин пришел в восторг и написал Нащокину: «Тяжеленькая ручка у моей Мадонны».

Что же касается самой Натальи Николаевны, она не могла переступить через то, через что Дантес переступал легко, и не могла пойти на то, чего он от нее последние месяцы требовал. Ей хватало того, что рядом с ним весело на балах. Все остальное для нее было невозможно и не нужно. Пушкин это видел. Его нисколько это не смущало. До тех пор, пока он не понял, что Дантес и барон Геккерн решили сделать из Натальи Николаевны ширму, за которой можно прятать свои личные мужские отношения. Общество, конечно, будет на стороне молодого человека, изображающего влюбленность в замужнюю женщину, и не заподозрит, что в действительности тот влюблен не в даму, а в мужчину, голландского посланника, в доме которого живет.

– Наталья Николаевна умным была человеком?

– А что значит умной? Образованной? Философом в юбке? Философом в юбке она не была никогда. Но глупышку Пушкин не взял бы себе в жены. Она, конечно, не была Екатериной Ушаковой, и не была Екатериной Николаевной Карамзиной. Но Пушкин не выбирает Екатерину Ушакову и не выбирает Карамзину.

– В шахматы, я слышал, играла хорошо.

– Насколько хорошо, не знаю. Есть только одно свидетельство – Пушкин ей пишет: «Благодарю, душа моя, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе». Кстати, как-то раз у нас в гостях на Мойке, 12 оказался председатель Госсовета Китая Цзян Цзэминь. Когда я обратила его внимание на шахматный столик, то процитировала слова Пушкина о шахматах. И добавила: «Правда, почему это нужно в каждом благоустроенном семействе, поэт не написал». И тут Цзян Цзэминь, который по протоколу слушал меня под перевод на китайский, вдруг перешел на русский язык и сказал: «О, я вам расскажу! В каждой китайской семье муж и жена обязательно играют в шахматы. Это нужно чтобы гармонизировать отношения и спокойно переживать поражения и успехи друг друга. Муж и жена должны чувствовать себя на равных».

– Удивительно, председатель Китайской Народной Республики знает русский язык.

– А он объяснил, что учился в Москве еще во времена культурной революции.

«Мы учили наизусть революционные стихи Пушкина, – вспомнил Цзян Цзэминь, – и я вам их прочитаю после экскурсии».

Я испугалась, что он станет мне читать оду «Вольность» или «Кинжал». Но потом успокоилась, решив, что он позабыл о своем обещании – человек-то старенький. А Цзян Цзэминь по окончании экскурсии, написав в книге отзывов очень красивые слова, сказал: «Я обещал прочитать стихи».

И с сильным акцентом стал декламировать: