– Как Андрей оказался в Советском Союзе?

– Была часть эмиграции, которая за войну стала испытывать безумные патриотические чувства. Идиоты, конечно, они же ничего не понимали, не знали о реалиях жизни здесь. Они все сразу начали получать гражданство, а потом ринулись писать заявления, что хотят вернуться на Родину.

Было два знаменитых поезда. Андрей вернулся не то в конце 1947-го, не то в начале 1948 года. Когда поезд еще ехал по Западной Германии, там на всех полустанках, Андрей рассказывал, стояли люди с плакатами, чтобы они выпрыгивали и не ехали в Советский Союз.

Его отец, которого дома на дореволюционный манер называли «Мишель», всегда был как будто пыльным мешком по голове ударенным. До революции решил стать оперным певцом. Представляете, что случилось с его родней. Волконский – оперный певец! В центральные оперные театры его не принимали, потому что не обладал выдающимся голосом. Но петь Мишель так любил, что, оставив свою невесту в Петербурге, стал выступать в провинциальных операх, за что его, конечно, прокляли родственники.

Потом началась Гражданская война, все бросились на юг. Мишель оказался в Крыму и ушел вместе с белыми. Обосновался сначала в Константинополе. А потом оказался в Белграде. Король Сербии очень симпатизировал русским, и Мишель ему очень понравился. У того ведь было замечательное образование, полученное до того, как он решил стать певцом. Мишель блестяще знал языки, готовился к более существенной деятельности. В конце концов король Сербии взял его себе секретарем. Затем Мишель каким-то образом оказался в Испании, стал петь в Королевской опере. Спустя еще какое-то время, переехал в Париж, где женился на дочери сибирского губернатора – Кире Петкевич.

У Волконских свой тип лица. Есть портреты нескольких поколений – они все на одно лицо, и женщины, и мужчины. Здесь осталась его двоюродная сестра, знаменитая Елизавета Волконская, которая преподавала дипломатам и будущим актерам в Школе-студии МХАТ манеры. Я потом с ней хорошо познакомилась, вот у нее лицо абсолютно Мишеля – как двойники.

Мишель был помешан на своем роде. Я допытывалась: «Неужели вы никогда не жалели о возвращении?» – «Нет, никогда!» С утра до ночи он сидел в Ленинской библиотеке, написал несколько книг про Волконских. Его часто приглашали в Сибирь, в Иркутский музей декабристов, где буквально носили на руках как прямого потомка декабристов. И он был счастлив. Мне всегда говорил: «Галочка, вы не знаете, что такое быть человеком второго сорта». Мишель ведь не принимал гражданство тех стран, в которых оказывался. Та часть эмиграции, которая не принимала гражданство, находилась в жутких условиях.

Андрей рассказывал о том, как они пересекали границу. Все стоят у вагонов и рыдают – русская земля. Старики какие-то, он мне всех называл – князь такой-то, князь такой-то, все рыдают. Вдруг один из этих стариков восклицает: «Смотрите, в России уже охотничий сезон начался!» И все еще больше зарыдали. А это бежали пограничники с овчарками. Потом, когда кого-то из знакомых арестовывали, Мишель повторял: «В России уже охотничий сезон начался».

Они приехали в Гродно, и самое потрясающее, что в это же самое время в Гродно работала в театре моя мама, и я тоже была с ней. Но мы понятия не имели, что прибыл какой-то поезд. Их сразу поместили в концлагерь, оставшийся от немцев, сказав, что другого места нет. В первый же день провели шмон. А приехали ведь сливки интеллигенции, они везли с собой библиотеки, где каждая книга, в зависимости от происхождения автора, на своем языке. Книги отобрали, свалили на главной площади в кучу и сожгли. Андрей сказал, что в ту минуту у него сознание перевернулось. Он сам не хотел уезжать, за три дня до отъезда убежал из дома. Прятался. Ему тогда было четырнадцать-пятнадцать лет. И вся полиция Парижа его ловила. В последний день нашли и запихнули в поезд.

После того как книги сожгли, стали спрашивать – кто куда хочет. И все хотели, конечно, ближе к своим родным местам, к имениям. Посылали наоборот. Вы говорили: «Хочу к северу», – а посылали на юг. Мишеля с семьей отправили в деревню под Тамбовом. Самое потрясающее, что рядом находилось их огромное имение. Коммуняки не знали, значит.

У Волконских имений было много, и там тоже оказалось… Вся округа прослышала, что приехали князья. Вдруг является глубокий старик, какой-то управляющий имением, вволакивает в комнату огромный сундук и падает на колени со словами: «Я вас ждал всю жизнь, хранил ваши вещи – теперь могу умереть». Сундук открыли, а там ничего ценного – какие-то бумаги ненужные. Потрясающе, что человек всю жизнь хранил хозяйский сундук, ждал, был уверен, что они вернутся.

– А как они оказались в Москве?

– Из Тамбова сначала Андрей нелегально приехал. Как-то ему это удалось. Пришел в консерваторию, показал свои работы, его приняли. Но в начале третьего курса отчислили, потому что начал писать атональную музыку. Его друга Никиту Кривошеина – тот тоже вернулся из Франции с родителями – арестовали. А за Андреем следили. Даже когда мы с ним поженилась, за нами еще два года ездила машина. Думали, что у Андрея нервная система не выдержит, ведь это был настоящий психологический террор: мы идем медленно – и машина замедляет ход, мы ускоряемся – и автомобиль прибавляет скорость. Хренников и Шостакович ходили в ЦК, просили, чтобы Андрея оставили в покое, уверяли, что он надежда нашего музыкального искусства.

– Его отец, Мишель, так и не пожалел о своем возвращении?

– Нет, не пожалел. Но умер трагически. Я вам все это рассказывала для того, чтобы, как говорил Шкловский, закольцевать сюжет. Виктор Борисович считал, что у всех гениальных романов сюжет закольцованный.

Это был 1961 год. Мишель, возвращаясь домой из Ленинской библиотеки, увидел в троллейбусе свою невесту – ту самую, которую оставил в Петербурге в 1919 году. Из эмиграции он писал ей письма, но ответа не получал. Тогда Мишель решил, что девушки, которая была тоже благородного происхождения, нет в живых. И вдруг спустя сорок лет он встречает ее в троллейбусе и моментально узнает, старуху. Видно, любил ее всю жизнь. И она его узнала. Оказалось, никогда не вышла замуж, очень долго его ждала, не думала, что он ее бросит. Мишель вернулся домой, и у него случился инсульт, после которого он очень быстро умер, буквально через несколько дней.

Перед смертью успел обо всем сказать жене. Отношения у них с Кирой Георгиевной были очень вежливые, но лишенные всякой нежности. Я привыкла, что в семье муж с женой друг друга обнимают, целуют – у Волконских такого не было.

– Андрей дружил с родителями?

– Нет. Он никогда им не простил возвращения. И чуть что – всегда орал: «Вы меня привезли, так молчите». У родителей к нему тоже была масса претензий. Например, они уже обедают, а мы с ним только встаем, у нас завтрак. Мишель говорит: «Ты хочешь жить на Западе, а сам на Западе под забором пропадешь, потому что встаешь в 12 часов». Андрей тут же заводился, хотя отца любил. Он потом все-таки уехал в Париж. Женился фиктивным браком на еврейке, евреев тогда начали выпускать. Вместе они доехали до Вены и там расстались. Андрей поехал в Париж, а она – в Израиль.

Андрей действительно мыслями всегда возвращался на Запад. Я помню, как-то ночью, когда мы уже легли, вдруг говорит: «А если я поеду за границу, ты со мной поедешь?» Представляете, за окном конец 1950-х годов, никто не думал, что советская власть кончится. И я, воспитанная Паустовским, – Родина превыше всего – сказала: «Никогда!» Он, как безумный, вскочил с постели, встал в патетическую позу и закричал: «Ты меняешь любовь к живому человеку на абстрактное слово “Родина”!» Или как-то летом в Тарусе. Едем на моторке, я вижу, Андрей такой счастливый, и я, дура, – не надо было – восклицаю: «Смотри, какой красивый берег!» Он тогда останавливает эту лодку, смотрит на меня с ненавистью и говорит: «Ты меня своими березками не привяжешь к России».

– В Париже с нуля все начинал?

– Конечно, ведь у него там ничего не было. Об Андрее мне рассказывал потом наш ближайший друг – Олег Прокофьев, сын Сергея Прокофьева, который тоже эмигрировал. Когда мы с Володей, моим мужем, стали каждый год бывать в Париже, всегда накануне писали Олегу, и он сразу приезжал из Лондона в Париж, чтобы с нами повидаться, и с выпученными глазами рассказывал про Андрея.

Конечно, здесь его третировали, но, вернувшись на Запад, он понял, что гораздо более русский, чем себе воображал. Стал заниматься старинной музыкой, очень хорошо играл на органе и на клавесине. Какая-то крупная американская музыкальная компания предложила ему как клавесинисту мировое турне. Андрей страшно обозлился. Понимаете, он приехал туда со своими рукописями музыкальными как композитор, которого здесь не исполняли, которому в последний момент отменяли концерты. И вдруг ему в Америке предлагают отправиться на гастроли, чтобы на клавесине играть чужую музыку. Он там, конечно, со всеми поругался. Это была большая ошибка. Если бы поехал, получил бы мировую популярность как потрясающий клавесинист и к музыке его люди отнеслись бы совсем по-другому.

Когда Андрей поссорился с главным композитором Франции, ему совсем кислород перекрыли – концерты не давали играть. Немцы отнеслись по-другому: исполняли и печатали его произведения, приняли в какое-то общество выдающихся композиторов, куда принимали новых членов только в том случае, если кто-то из старых умирал. Общество выплачивало ему стипендию, которая поначалу была единственным заработком.

Он и здесь занимался эпатажем, ужасно всех раздражал, все время говорил всем гадости. Я помню, мы однажды пошли к папе на день рождения. Андрею сказала, что там будет хорошая еда, напитки, а он любил хорошо поесть – сиди себе и ешь. Среди гостей оказался композитор Марк Фрадкин и драматург Виктор Розов, при виде которых Андрей сразу сник и замкнулся. Он презирал людей, достигших чего-то при советской власти. Они же стали спрашивать его про отношение к русской музыке. Андрей молчал, молчал, а потом не выдержал и ответил: «А русской музыки вообще нет».

Папины друзья совершенно отпали, услышав это. «А как же Чайковский?» – спросил кто-то. Андрей величественно развалился и нарочно барским тоном – вообще мог изобразить из себя большого барина – ответил: «Ну может быть, еще “Черевички” ничего».

Повисла страшная пауза, которую нарушил сам Андрей, добавив, что еще Глинка все-таки композитор.

Папе стало плохо, он вышел на балкон. Там у него случился дикий сердечный приступ, вызывали скорую помощь.