Я ее боялся.

Хотя нет, неверный глагол. Опасался, так точнее.

Когда только начал заниматься судьбой Михаила Булгакова, конечно, первая мысль была – обратиться к ней, легендарной Мариэтте Чудаковой. А потом подумал: она уже столько и рассказала, и написала о Михаиле Афанасьевиче, что идти и задавать вопросы о писателе, к биографии которого я только подступаюсь, – это как спрашивать про ушиб у академика-нейрохирурга.

К тому же был наслышан о сложном характере Мариэтты Омаровны.

О ней так и говорили: непримиримая и категоричная Чудакова.

Пишу, а телефон правит – чудаковатая.

Ее и так тоже воспринимали. И она давала этому повод. Ну кто еще самолетом полетит во Владивосток, приобретет там дешевый японский автомобиль и уже на нем вместе с водителем отправится в обратный путь в Москву, заезжая в провинциальные города и раздавая в местные библиотеки и институты книги.

У Мариэтты Чудаковой было множество регалий и постов.

Но главное предназначение – исследование творчества и судьбы Булгакова.

Именно она в 1990 году возглавила Фонд Булгакова, создавший музей писателя в той самой «нехорошей квартире» в доме на Большой Садовой.

Первым директором стала родная сестра Чудаковой Инна Мишина.

На одну из моих лекций о писателе организаторы решили пригласить именно ее.

Не забуду, как прямо во время моего монолога с последнего ряда раздался недовольный голос: «На основании каких источников вы это говорите?!»

Я так растерялся, что не сразу нашелся, что ответить. В конце концов пояснил, что информация из воспоминаний родной сестры Михаила Афанасьевича.

Больше с последнего ряда вопросов не поступало.

Потом организаторы объяснили: это была Инна Мишина, на тот момент уже президент музея.

Я подумал: если сестра-президент такая, то чего уж ждать от Чудаковой. Тем не менее, когда мне предложили сделать документальный фильм о Булгакове и спросили, с кем бы хотелось записать интервью, вариантов ответа у меня и не было. Только с Чудаковой.

Она тогда уже не работала в музее на Большой Садовой. Но поговорить о Булгакове согласилась. Продиктовала домашний адрес, и мы – я, оператор и девочка-продюсер – поехали.

Первый вопрос, который задала мне Мариэтта Омаровна, едва мы переступили порог ее квартиры, прозвучал многообещающе:

– Вы за рулем?

Я люблю такие вопросы, знаю, в каких обычно случаях и по какой причине они задаются.

– Нет, – ответил я.

– Тогда мы будем пить кагор. Вообще у меня на алкоголь аллергия, но кагор люблю. В детстве водили в церковь и там по ложечке давали. Иммунитет!

Прежде чем мы прошли на кухню – именно она служила Чудаковой рабочим кабинетом, – обратил внимание на то, что коридор с обеих сторон от пола до потолка загроможден стопками книг. Для прохода на кухню оставалась лишь узкая лазейка.

Мариэтта Омаровна поймала мой взгляд.

– Я недавно заказывала пиццу. Так доставщик даже спросил, указывая на книги, неужели я все это прочитала. Ответила, что прочла, может, и не все. Но каждой точно коснулась и пролистала.

Кухня оказалась маленькой, а из-за множества книг, которые лежали и на столе, и на полках, здесь вообще негде было развернуться. Только заметив на плите сковороду, я понял, что помещение использовалось и по прямому назначению тоже. Хотя представить себе Чудакову хозяйкой все же не смог. Она производила впечатление человека, абсолютно отрешенного от быта.

Я знал, что живет она одна. Ее мужа, тоже литературоведа и писателя, убили в подъезде собственного дома. Хотели ограбить, напали и нанесли смертельное ранение.

Когда оператор установил камеру, Мариэтта Омаровна расположилась за кухонным столом, большую часть которого занимал ноутбук. Стул для меня пришлось вынести уже в коридор.

Прежде чем мы начали съемку, хозяйка попросила ее причесать. Протянула расческу нашему продюсеру.

– Ты понимаешь, как это важно, – доверительно сказала ей Мариэтта Омаровна.

А потом обернулась ко мне:

– Командуйте, я в вашем полном распоряжении. Сколько от меня нужно текста? Если на семь минут, так и скажите, я уложусь ровно в семь. Если меньше – будет меньше.

Честно говоря, для фильма нам действительно требовалось от силы минут десять. Но едва Чудакова заговорила, я понял, что не уйду из этого дома, пока мне не укажут на дверь. Кто еще сможет рассказать обо всех женах Булгакова, основываясь исключительно на личных встречах с ними?

Я вдруг понял, что Чудакова – мой идеал.

У меня часто случаются интересные встречи. Но далеко не всегда мне хватает сил и ума перенести услышанные истории на бумагу. Теперь, дал я себе слово, буду вспоминать Мариэтту Омаровну и поступать по-чудаковски.

Меня восхитила история, как она, разбирая с вдовой Булгакова писательский архив и занимаясь этим ежедневно с 11 утра до 11 вечера, возвращалась домой и еще пару часов подробно записывала услышанное.

Как-то сказала мужу, что, наверное, перестанет делать записи. Ведь Елена Сергеевна наверняка сама обо всем напишет. На что муж ответил:

– Ты не должна думать, запишет она или нет. Твое дело оставить все услышанное на бумаге.

Через час я подумал, что злоупотребляю гостеприимством. Но Чудакова сама предложила:

– Спросите меня еще о чем-нибудь, вы так меня расположили, что я готова рассказать все.

И я спрашивал. А вернувшись домой, почти по-чудаковски не поленился и записал.

На прощание Мариэтта Омаровна подписала мне книгу. Поставив дату, заметила, что до обидного быстро бежит время – уже 29-е число.

– Завидую вам, мужчинам, что вы можете иногда ввернуть крепкое русское словцо, я бы тоже сейчас сказала. Июнь заканчивается, как же быстро!

Потом добавила, что в ее доме не разрешается употреблять два выражения – «надо было бы» и «если бы я знала».

Биографический роман о Егоре Гайдаре подписала так: «Игорю на вырост».

– Мариэтта Омаровна, когда говорят про женщин Булгакова, то обычно пишут их портрет одной краской: либо белой, либо черной.

– Ну что вы, так нельзя. Я ведь всех их знала.

– Вот о них давайте и поговорим. Первую жену Михаила Афанасьевича звали Татьяна Николаевна Лаппа. Какой она была?

– С Татьяной Николаевной у меня была непростая предыстория знакомства. Впервые я написала ей, будучи сотрудницей Отдела рукописей, молодым кандидатом наук, меня взяли как специалиста по советской литературе. И через год купили архив Булгакова.

Вскоре я стала единственной, кто мог этим заниматься по специальности. Никто не представляет сегодня, насколько мы не знали биографию Булгакова. Я занимаюсь советским временем всю свою жизнь. Множество писателей и архивов изучала. Меня считают специалистом по Булгакову, потому что его знают больше. А я высоко ценю, скажу нахально сама, свою книгу о Зощенко; о Бабеле у меня большая работа. Но поверьте, нет ни одного такого писателя, о биографии которого – на тот момент, когда начали исследовать его наследие, – мы не знали ничего. Так случилось с Булгаковым.

Есть научный жанр – обзор архива. Все архивисты знают, что после обработки архива ты должен написать его обзор. Если это архив писателя, то нужно описать и перечислить все его главнейшие рукописи, произведения, переписку и биографические какие-то данные. И представьте, о Булгакове было написано только одно: в 1920 году жил во Владикавказе. Больше я ничего об этом сказать не могла, потому что не знала. Три его жены и сестра Надежда Афанасьевна, которая прекрасно все знала, молчали как рыбы. Потому что прекрасно знали, где они живут и каких писателей публикуют в советское время. Сейчас уже 90 % этого не понимают. А кто знал, тот постарался это забыть. В те времена писателей печатали не по их таланту, а по их биографии. Поэтому достаточно было узнать, что Булгаков был в Добровольческой армии, как все его издания закончились бы. И это знали и жены, и сестра. Поэтому и молчали. А я кроме этой чуши – «В 1920 году жил во Владикавказе» – ничего написать не могла, потому что больше ничего не знала.

В 1970 году я написала первый раз Татьяне Николаевне. Я знала, что она живет в Туапсе со своим мужем; он был когда-то их приятелем, присяжным поверенным, входил в их компанию. В 1946 году она уехала с ним в Туапсе.

Я ей написала, и она ответила, что не может вспоминать об этом. Ну, мало что помнит, а то, что помнит, не хочет вспоминать, поэтому не может меня принять. А я хотела к ней приехать. В результате сделала так: приехала в Туапсе с цветами и увидела, как они идут, сразу узнала – мрачная, понурая женщина и маленький сгорбленный человечек рядом с ней.

Я представилась и сказала, что нисколько не намеревалась нарушать ее решение, просто хотела вручить ей цветы и проститься. Это было правдой: я отвозила свою маленькую дочку к своим родителям в Гагры, в Дом творчества писателей, и оттуда приехала в Туапсе. Потом должна была вернуться в Адлер и улететь в Москву.

Ее сумрачное лицо осветилось, и она пригласила меня зайти. Я с ней посидела, наверное, часа полтора. Татьяна Николаевна говорила довольно много, при этом не упоминала ничего конкретного. А этот забавный человечек маленького роста сидел в кресле напротив и время от времени вставлял свои реплики: «Булгаков не сумел понять советскую власть. А Ильф и Петров сумели». И тогда я поняла, почему она меня не хотела принимать. Потому что ее муж стоял на определенной позиции. После этого я отправилась на вокзал и потом всю ночь записывала наш разговор.

Прошли годы, и в 1977 году она мне написала. Ее муж умер. «Если вы не потеряли интерес, вы можете приехать ко мне». Я приехала. Я была у нее три раза, жила в ее однокомнатной квартире. Она все делала по дому сама, не разрешала подходить мне ни к мойке, ни к плите. Произвела на меня самое очаровательное впечатление. Она осталась той саратовской гимназисткой, которую полюбил Булгаков, до конца дней своих. Была простодушна, чужда любому вранью. Если она что-то не помнила, то так и говорила. Мы, работники архива, умели пробудить память, не навязывая своего. Она многое рассказала. Я записывала прямо при ней.

Она рассказала все о его жизни с момента их знакомства в 1909 году и до того момента, как он ушел от нее к Любови Евгеньевне Белозерской. Ему уже нужна была другая женщина, которая побывала в Константинополе, в Париже, куда он стремился уехать в 1921 году из Батуми, но не сумел.

– А правда, что Татьяна Николаевна ждала от него ребенка, но сделала аборт?

– Для биографии любого мужчины важно знать, мог ли он иметь детей или нет. Неважно, родились они или нет. Важно, мог ли. Она говорит, что конечно мог. И я спросила: «То есть вы беременели от него и избавлялись от детей?» Она только махнула рукой и ответила: «Избавлялась, избавлялась. Только и делала, что избавлялась». Это ее дословная фраза. Он посылал ее к своему дядьке-гинекологу в Москву. Уже даже легенды ходили, что Булгаков якобы сам делал ей аборты. Но какой врач будет сам делать своей жене аборты, если есть возможность отправить к другому? Врачи избегают делать операции своим близким, потому что нужна холодная голова, а где ее взять?

– А правда, что он перед смертью звал Татьяну Николаевну?

– Это сто процентов. И сама Елена Сергеевна говорила, что он просил свою младшую сестру, которая за ним ухаживала, разыскать Тасю. Она пошла и узнала, что та давно под Иркутском со своим тогдашним мужем. И не сумела ее вызвать. А он очень хотел ее увидеть и попросить прощения. Он ей всегда повторял: «Меня за тебя Бог накажет». Потому что он начал вольно себя вести еще в Киеве.

– А она его любила до конца?

– Любила, любила. И конечно, очень больно все переживала. Ничего в душе не изгладилось. После Добровольческой армии Булгаков работал корреспондентом в белогвардейской газете. Рассказы той поры не найдены, есть только первая публикация «Грядущие перспективы». Совершенно потрясающая. У Булгакова, в отличие от всех нормальных людей, было три дебюта.

Первый – «белый» дебют 1919 года, антисоветская статья, хотя как таковой советской власти еще и не установилось. Но уже было ясно, куда все идет. Когда он попал в Москву, его задача была – заставить всех забыть про этот дебют. И он сумел это сделать.

Второй – во Владикавказе в 1920 году. Белая армия, где он служит, стремительно отступает под очень сильным напором Красной армии, их там разбили. Отступают через Военно-Грузинскую дорогу к Батуми, оттуда морем в Крым, а уже оттуда можно уехать в Европу. Далеко не всем удалось уплыть. Сохранились воспоминания о тех офицерах, которые видели, как уходит последний пароход, а они не успевают. В итоге некоторые убивали из револьверов сначала своих детей, потом жен, а потом стрелялись сами. Потому что знали, что их ждет. И все это потом подтвердилось. Ленин послал туда Белу Куна, который залил Крым кровью совершенно.

Всех оставшихся офицеров, несколько тысяч, зарегистрировали. И Бела Кун их потом погубил. Его помощница предложила не тратить патроны. Она велела их связывать по трое, привязывать ядра к ногам и сбрасывать с баржи в воду. Рыбаки в Крыму в течение двух лет потом видели, как колышутся стоячие трупы в море.

– И с Булгаковым так бы случилось? Его тоже могли так казнить в тот момент?

– На сто процентов. Он надеялся туда попасть. Он заболел тифом в самый решительный момент. Татьяна Николаевна говорит, что его осматривали два врача. Главный врач военного госпиталя сказал, что его везти нельзя, он без памяти, что его похоронят на первой же остановке. Вспоминала, что, когда они уже приехали в Москву, он не раз ее упрекал, что она, слабая женщина, не могла его вывезти. А как она могла увезти, если два врача сказали, что нельзя?

В итоге Булгаков очнулся уже при Советской власти. Представляете его состояние? Надо было дальше жить. Ему пришлось работать, он читал лекции, начал пьесы сочинять советского толка для первого советского театра во Владикавказе. Это был второй его дебют – «красный».

Если про первый, «белый», он хотел, чтобы кто-то узнал, то со вторым, «красным», дебютом было так. Приехав в Москву, он сам, своими руками, уничтожил все созданные им пьесы. Он об этом пишет в автобиографии. Настолько он не признавал их свободным творчеством.

В Москве он оказался в сентябре 1921 года, и произошел его окончательный, главный литературный дебют. Он начал жизнь с чистого листа, и его это страшно угнетало.

Булгаков придавал большое значение возрасту. Ему было двадцать девять лет, и он был никто, а вокруг него находились те, кто уже стал писателями до Октября. Да, они «перекрашивались» из белых в красные, но у них была литературная репутация. А ему пришлось начать заново.

Во Владикавказе в 1920 году он поставил себе цель добраться до Батуми и оттуда морем до Константинополя. В Батуми Булгаков поехал вместе с женой. Он присмотрел пароходы, которые могли бы его отвезти в трюме. А Татьяну отправил сначала в Киев, а потом в Москву. Сказал ей: «Не беспокойся. Когда я доберусь туда, куда хочу, я тебя вызову, как всегда вызывал». Но Татьяна Николаевна была уверена, что они расстаются навсегда. Несколько фраз в конце первой части «Записок на манжетах» дают полное впечатление о его состоянии, когда Булгакова не пустили на пароход.

– А почему не пустили?

– Да кто там скажет? Взяли да не пустили. Кто там, моряк или боцман, сначала деньги взял, а потом не пустил.

– А он бы нашел себя в Константинополе?

– Он все это описал в «Беге». Я лучше перейду ко второй жене, от которой он узнавал обо всех тяготах жизни в Константинополе.

Но прежде закончу историю Татьяны Николаевны. Она была потрясена, когда ей сказали, что ее ищет Булгаков. Она жила в общежитии медицинского института у их друга и не понимала, что дальше делать. Михаил Афанасьевич ее нашел, им помогла его сестра, и они поселились в этой знаменитой «нехорошей» квартире, там теперь государственный музей Булгакова. Это была огромная коммунальная квартира, где жили самые разные люди. Не знаю, как он вообще мог там работать. Писал только ночами.

Прошло несколько лет, 2–3 года, и он встретил Любовь Евгеньевну, которая вернулась со сменовеховцами – теми, кто уехали за границу, но все равно посматривали на Россию, хоть сложно к ней относились.

– Мариэтта Омаровна, вы у Любови Евгеньевны бывали в квартире на Пироговке, где она когда-то жила с Булгаковым?

– Конечно.

– Расскажите о своих встречах.

– Она совсем другого была склада женщина, штучка такая парижская. Она в Париже была шансоньеткой, выступала на сцене. Это была определенная репутация. Любовь Евгеньевна прошла огонь, воду и медные трубы.

Уехала из Киева с Василевским, тогдашним мужем. Она говорила мне, что невозможно было вообразить и описать Гражданскую войну в Киеве в 1918 году. Мчится лошадь, к хвосту привязана за ноги женщина, ее голова бьется об асфальт. Это была нормальная картина при смене власти в Киеве. И вот они уезжают обратно в Россию, а по слухам, у них с Василевским брак уже заканчивался. И муж сказал ей, чтобы она ехала с ним в Москву, а там они расстанутся. И она осталась одна, без пристанища.

Белосельская была знакома с Татьяной Николаевной и однажды сказала ей: «Мне остается только застрелиться». Она рассказала об этом Михаилу. Булгаков предложил, чтобы Люба жила с ними. У них была всего одна комната, но Михаил настоял. А потом они поженились.

При этом Любовь жила своей жизнью, она не собиралась жить жизнью Булгакова.

Елена Сергеевна Булгакова рассказывала мне, что телефон у Булгакова висел на стене над столом и Люба часто разговаривала со своими друзьями. Михаил сделал ей как-то замечание: «Люба, ну я же работаю». Она ему ответила: «Хм, работаешь. Ты не Достоевский». Это его страшно ранило.

А потом ее двоюродная сестра из Петербурга, которая очень симпатизировала Булгакову, переслала ему ее письмо. А там были слова: «Я Мишу никогда не любила, мне просто нужна была квартира».

Со слов Елены Сергеевны легко представить себе ту сцену. Булгаков сидит перед этим письмом растерянный и говорит: «Люба, что это?» А она отвечает: «Я специально проверяла сестру, что она с этим сделает».

Сохранилась фотография Булгакова, подписанная Любови Евгеньевне: «Бывшей Любе». Так просто мужчина это не напишет. Произошел психологический разрыв, а уже потом встреча с Еленой Сергеевной.

Любовь Евгеньевна совершенно спокойно относилась к его роману с Еленой Сергеевной. Она сама уже была увлечена кем-то.

– Она легко рассказывала о Булгакове? Ей не было, как Татьяне Николаевне, больно?

– Там что-то другое было. Не столько больно, сколько обидно.

– К Елене Сергеевне вы приходили на Суворовский бульвар?

– Да, я была у нее каждый день на протяжении полутора месяцев с 11 утра до 11 вечера.

– На каком этаже она жила?

– На втором.

– Окна выходили на церковь?

– Какие странные вопросы вы задаете. Но в данном случае это правда очень интересно. Кухня выходила во двор на церковь. Церковь тогда не имела ничего общего с тем, что сейчас. Она была просто утоплена в земле. В один из первых моих визитов Елена Сергеевна сказала: «Посмотрите, когда я разменяла нашу с Мишей квартиру, чтобы сыну была комната, я зашла на кухню и увидела церковь, в которой в 1918 году я венчалась с Юркой Нееловым». Жизнь сделала круг. Потрясающе. Она за Нееловым замужем-то была всего полтора года. Она была сверхпрактичной женщиной и как-то поняла, что ей нужно сделать другой выбор в жизни.

– Маленькая квартира была?

– Маленькая. Две комнаты небольшие. Над кроватью в спальне висел огромный портрет Булгакова, она с ним всегда советовалась.

– Значит, это правда, что она с ним разговаривала? Или это была игра?

– Никто же не может заглянуть в душу. Может, было все вместе. Она рассказывала мне о страшных событиях своей жизни, о смерти старшего сына. Рассказывала о горе, которое пережила, и одновременно играла горе. Она была актрисой до мозга костей, лучше многих актрис. Она великолепно читала рассказы Булгакова его же интонацией. Он нашел в ней то, что искал всю жизнь, – сильную женщину. Елена Сергеевна обладала неслыханной силой характера.

– Булгаков был счастлив с ней?

– Я думаю, да. Он хотел увидеть весь мир, но встретил ее, и это заменило ему весь мир. Он ее любил по-настоящему. И в последние дни своей жизни спрашивал у нее: «Любила ли ты меня?»

– Он же был верующим, почему она его кремировала?

– Он хотел этого. Сергей Ермолинский рассказывал мне, что Булгаков не желал отпевания, чтобы никак не беспокоить Елену Сергеевну. Не забывайте, за окном стоял 1940 год.

И еще другой аспект. Считали же, что Гоголь в гробу проснулся. И Булгаков страшно боялся этого.

Так что есть два варианта.

Один – ради биографии жены и ее дальнейшей жизни, потому что тогда к этому серьезно относились: кремация – значит, человек не собирался иметь никаких дел с церковью.

– А вы были на похоронах Елены Сергеевны?

– Нет, меня не было в Москве в то время.

– Надгробный камень Булгакову Елена Сергеевна выбрала?

– Да, она мне рассказывала, что оказалась на кладбище у Данилова монастыря и увидела круглый камень. Спросила у работников, что это за камень, они ей сказали, что это голгофа с могилы Гоголя. Она попросила доставить его на Новодевичье.

– Любови Евгеньевне было обидно, что не она вдова?

– Так говорила Елена Сергеевна. Но Любовь Евгеньевна не поверила в талант Булгакова, а Елена Сергеевна поверила. И это бесспорно.

– Елене Сергеевне досталась только слава?

– Видимо, у нее были свои деньги.

– Тогда не печатали Булгакова?

– Очень плохо печатали. Два раза снимали пьесы, а заработок был от них. В 1929 году сняли все пьесы, потом восстановили, а в 1936-м еще раз все сняли. Он ушел в Большой театр заведовать литературной частью и писать либретто. Я думаю, заработки были какие-то другие.

– А вам кто из трех жен Булгакова больше симпатичен?

– Я бы не хотела об этом говорить. Это ж не про меня разговор. Какое имеет значение? Они все совершенно разные.

Ему нужна была Любовь Евгеньевна, он написал «Бег» на ее материале. Ему не удалось уехать, и он хотел узнать, что потерял. Любовь Евгеньевна рассказывала ему обо всем, и он утешался в какой-то степени. Читайте «Бег», и вы поймете. И хотя Любовь Евгеньевна жила своей жизнью, она ему дала то, чего он не знал, но очень хотел узнать.

А Елена Сергеевна жила его жизнью. Он же уничтожил свой дневник, который истерзали своими лапами члены политбюро. И она стала вести его дневник с 1933 года, через год после женитьбы, за него. Описывала его жизнь. Это очень важно.

Но и Татьяна Николаевна по-своему также была ему очень преданна.

– При этом книгу воспоминаний написала только Любовь Евгеньевна?

– Ну и что? Татьяна Николаевна не могла написать книгу. Она была далека от любого писания.

– А Елена Сергеевна?

– Я не знаю, почему она не написала. Она просто вела очень подробный дневник. Я думаю, ее жизнь при Булгакове была крайне сложна, чтобы ее отдельно описывать. Гораздо сложнее, чем многие думают.

– А какая-то мистика присутствовала?

– Я не знаю, о чем вы. Я ведь человек науки.

– Одной из близких подруг Булгакова была Марика Чимишкян, с которой он познакомился в Тбилиси. Марика потом жила у Булгаковых, всегда была где-то рядом. У них был роман?

– Не думаю и не берусь судить об этом. Много ли вы про своих друзей можете сказать, был ли у них роман?

– Еще один вопрос хочу задать не про Булгакова, а про Марину Цветаеву.

– Я была ею необычайно увлечена в свои молодые годы, стихами и прозой. Она мне открыла глаза кое в чем на стихи. Не обязательно понимать каждое слово в стихотворении. Ребенок читает стихи и восхищается ими, хотя не понимает их до конца. Так она восхищалась стихотворением Пушкина «К морю». Там есть слова «Прощай, свободная стихия», она была уверена, что это про стихи. И это не мешало ей любить это стихотворение.

В этом смысле ее книга «Мой Пушкин» мне многое открыла. Она литературу чувствовала, как мало кто. Но чисто личное: она поблекла немного как личность, когда я прочитала ее тройную переписку с Рильке и Пастернаком. Я как-то мужчин намного выше ценю, чем женщин. Я увидела двух мужчин и женщину, которая их не до конца понимает, все время что-то от них требует, ждет и хочет. И было какое-то неравновесие большое. Чисто в человеческом плане я расстроилась, разочаровалась. Но она потрясающий поэт и прозаик.

А драма у Цветаевой в том, что мы так и не знаем тайну ее смерти. Скорее всего, причина была в том, что ее вызвали в КГБ и предложили стать осведомительницей. Она отказалась. Пришла домой, поняла, что в покое они ее не оставят и пострадает сын. И у нее не было другого выхода, как повеситься.

Так было с женой театрального художника Дмитриева, приятеля Булгакова. Тогда вели счет красавицам. И она была одной из трех красавиц Ленинграда. У них был салон литературный, вечно толпились люди. Ее вызвали и сказали: «Очень хорошо, что у вас салон. Вы его еще расширьте, и будете к нам приходить и рассказывать, о чем они говорят». И она неосторожно сказала: «Нет, у меня даже и места больше нет, чтобы больше людей принимать». Ей сказали: «Об этом не беспокойтесь. Мы вам квартиру большую дадим». В полном ужасе она, оставив двух двойняшек (одна из них жива сейчас), уехала на Кавказ к родным, думала, ее забудут. Приехала, ее тут же вызвали. И она погибла.

Мне рассказывали две ее приятельницы. Тогда нравы были другие. Мог следователь на улице встретить одноклассницу и что-то ей сказать такое, что ему не следовало говорить. И так они узнали, что ее даже не расстреляли, ее забили в кабинете следователя. За то, что она отказалась.

Я почти уверена, что и у Елены Сергеевны была подобная история. Ее не могли оставить без внимания: она была держательницей салона, красивая, с харизмой. Конечно, захомутали. Но как же Булгаков, сын священника, вдруг называет Елену Сергеевну ведьмой? Убеждает, что она общается с нечистой силой. И я поняла, что в любом романе, описывая свой главный замысел, автор непременно включает что-то личное. В «Мастере и Маргарите» он решал личную проблему. Он решил ее: да, она общается с нечистой силой, но делает это ради Мастера.

То есть Елена Сергеевна общалась с этой нечистой силой.

Видимо, она поставила им условие: сохраните мне двух мужчин, отца моих детей и Булгакова. Она ему это рассказала, и он это описал, решил этот вопрос для себя. Все до одного, кто бывал в Большом Ржевском в салоне Елены Сергеевны, где она жила с Шиловским, погибли. Все жены или были расстреляны, или попали в лагерь. Уцелел только он и она. Есть над чем подумать.

– А Елена Сергеевна верующая была?

– Об этом невозможно сказать. Она была столь сложной натурой, что, может и сама не отдавала себе отчета в том, верующая была или нет.

– Она была властным человеком?

– Сверх. Но самое главное – она была очень сильным человеком.

И в ней была масса положительных качеств. Даже если она и участвовала в гибели Уборевича, то потом в Ташкенте она взяла к себе его дочь, помогала ей. Она делала что-то вынужденно, только чтобы сохранить жизнь своих детей.

Она не была никакой злой силой. Она попала в жернова эпохи, как очень многие. Не все понимают, что Булгаков в своем романе решает еще и этот вопрос.

Мариэтта и Александр Чудаковы. 1957.

На кухне у Мариэтты Чудаковой. Москва, 2017.