Голова гудит от вчерашних событий, но настроение отличное. Спускаюсь на кухню — пахнет яичницей и свежим хлебом.

Повар суетится у плиты. Увидев меня, бледнеет.

— Господин… там… оно…

Показывает на нижний шкаф — тот, что под раковиной.

Подхожу. Открываю дверцу.

Краб сидит внутри — панцирь блестит в полумраке, глаза на стебельках поворачиваются ко мне. Щёлкает клешнями — звук почти приветственный.

— Ну и что мне с тобой делать? — спрашиваю. — Зачем пришёл?

Краб смотрит на меня. Будто пытается что-то сказать, но не может.

— Вылезай.

Он выползает — медленно, осторожно. Останавливается у моих ног. Ждёт. Вздёргиваю брови. Он понимает меня?

— Иди… за мной, — говорю прищурившись.

И он идёт. Ползёт следом, как собачонка. Цокот клешней по каменному полу — странный, но почти уютный.

Повар отшатывается, когда мы проходим мимо него.

— Не бойся, — говорю ему. — Он безобидный.

Веду краба по коридорам. Слуги шарахаются. Один роняет поднос — грохот, звон.

— Спокойно! Это питомец. Привыкайте.

Добираемся до мастерской Льва. Стучу.

— Открыто!

Захожу. Лев сидит за столом, что-то пишет. Поднимает голову — и застывает.

Глаза расширяются. Лицо белеет.

— Это… это… тот самый…

— Ага, краб. Мой краб. Не бойся, он не опасен.

— Но он же… он контролировал…

— Был под контролем морского монстра. Теперь — свободен. И решил жить у меня.

Краб выползает из-за моих ног. Останавливается посреди комнаты.

Лев отползает вместе со стулом. Врезается в шкаф. Склянки звенят.

— Присмотри за ним. Покорми. Понаблюдай. Ты любишь всё неизвестное — вот и изучай.

— Но…

— Это не просьба.

Лев сглатывает. Кивает.

Собираюсь уходить — и тут краб хватает меня за штанину. Клешня сжимается.

Оборачиваюсь.

Краб смотрит на меня. В чёрных глазах — что-то странное. Он будто пытается со мной говорить.

Усмехаюсь.

— Ладно. Раз уж ты теперь мой, надо дать тебе имя. И как тебя назвать?

Краб щёлкает клешнями. Клац-клац-клац.

— Клац?

Ещё один щелчок. Будто подтверждение.

— Ладно, Клац. Веди себя прилично.

Ухожу. За спиной — Лев, который смотрит на краба как на бомбу.

Ничего. Привыкнет. Раз он сам сюда пришёл, значит, хочет быть здесь.

А зачем, узнаем позже.

Следующие два дня — передышка.

Впервые за долгое время — ничего не происходит. Никаких атак, никаких интриг. Просто… тишина.

Фёдор и Лев работают над макрами из морского монстра. Камни уникальные, потенциал огромный. Нужно ещё время.

Котов ищет поджигателей Спинороговой. Следы есть — скоро выйдут на заказчика.

Оля приходит в себя. Улыбается чаще. Смотрит мне в глаза.

И вот — день свадьбы Толика.

Поместье преобразилось.

Цветы — везде. Белые розы, зелёные ветви. Ленты — золотые, серебряные — развеваются на ветру. Свечи горят в каждом окне, на каждой ступеньке, на каждом столе.

В Крыму тепло даже зимой — можно справлять свадьбу на улице. Большой шатёр установлен во дворе, под ним — столы, стулья, сцена для музыкантов. Снег здесь редкость, и сегодня небо ясное, солнце светит — будто сама природа благословляет молодых.

Гости съезжаются с раннего утра. Слуги снуют туда-сюда — подносы, бокалы, закуски.

И вот — музыка меняется.

Толик выходит к алтарю. Парадный мундир, пуговицы начищены до зеркального блеска. Лицо — бледное от волнения, но глаза сияют.

Я стою рядом — его шафер. Кольца — в кармане, готовы.

Оля — свидетельница — напротив. В голубом платье, волосы собраны. Красивая.

И тут появляется Маша.

Белое платье — простое, но элегантное. Кружева на рукавах, фата — лёгкая, прозрачная. Волосы украшены живыми цветами. Сергей ведёт её по дорожке из лепестков.

Толик смотрит на невесту — и я вижу, как у него перехватывает дыхание.

Любовь. Настоящая, чистая. Та, ради которой стоит жить.

Сергей передаёт руку Маши Толику. Кивает — молча, но в глазах всё написано. Толик кивает в ответ.

Священник начинает обряд. Слова — древние, торжественные. Клятвы — простые, но весомые.

— Беру тебя в жёны…

— Беру тебя в мужья…

Достаю кольца. Передаю.

Толик надевает кольцо на палец Маши. Руки дрожат, но он справляется.

Маша не может сдерживать слёз и тоже надевает кольцо на палец Толика.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Поцелуй — долгий, нежный.

Аплодисменты, смех, слёзы, объятия.

Праздничный стол ломится от угощений.

Повар расстарался — жареное мясо, запечённая рыба, салаты, соленья. И конечно — сладости из кондитерской. Безе возвышаются горками, орешки блестят карамелью, трубочки манят ароматом ванили. Булкин уже не просто делает сладости по моим рецептам — он экспериментирует и у него отлично получается.

Музыканты играют что-то весёлое, ноги сами просятся в пляс. Гости рассаживаются, наливают вино, поднимают тосты.

Все мои люди здесь.

Кабанский сидит рядом с Алисой — оба хохочут над чем-то, наклоняются друг к другу. Он показывает ей что-то на пальцах — наверное, рассказывает о продажах в кондитерской. Она слушает, кивает, улыбается. Думается, мачеха теперь будет регулярно работать в кондитерской. Похоже, её захватила эта работа.

Котов — напротив, с бокалом в руке. Рядом — Мастифин. Оба — расслабленные, довольные. Богатырь что-то рассказывает, жестикулируя единственной рукой. Котов хохочет.

— … и тогда я говорю ему — а ты попробуй одной рукой!

Цыпа тоже за столом. Объедается. Перед ним — три тарелки, и он методично опустошает их. Между укусами — рассказывает что-то сидящему рядом гвардейцу, тот давится от смеха.

Ирина — в стороне, отдыхает, улыбается, смотрит на танцующих и о чём-то болтает с Пелагеей.

И тут — крик.

— А-а-а! Что это⁈

Гостья — дама в шляпке — вскакивает из-за стола, опрокидывая бокал.

Все оборачиваются.

По полу ползёт краб. Панцирь блестит в свете свечей, клешни щёлкают. Он деловито пробирается между ногами гостей, направляясь… куда?

К столу со сладостями. Конечно.

— Что за…

— Это чудовище!

— Убейте его!

Встаю, поднимаю руку.

— Спокойно! — голос перекрывает шум. — Не бойтесь. Это мой… пёсик.

Тишина. Все смотрят на меня.

— Пёсик⁈ — переспрашивает дама в шляпке.

— Ну, что-то вроде., — пожимаю плечами. — Домашний питомец. Он безобидный. Зовут Клац.

Краб, будто понимая, что о нём говорят, останавливается. Поворачивает голову ко мне. Щёлкает клешнями — клац-клац.

Потом — уползает под стол. Устраивается там, затихает.

Несколько секунд — тишина.

Потом раздаётся смех. Сначала смеётся Кабанский, потом Котов, потом — все.

— Пёсик! — хохочут гости. — Клац!

И праздник продолжается.

Сажусь обратно. Оля рядом — улыбается, но глаза грустные. Она старается не показывать, но я вижу — события последних дней оставили след.

Губернатор. Унижение. Страх.

Беру её руку под столом. Сжимаю.

— Всё хорошо?

Она кивает, но не очень убедительно.

— Всё хорошо.

Молчим. Смотрим на танцующих. Встаю. Поднимаю бокал.

— Тост!

Музыка стихает. Все поворачиваются ко мне.

— За молодых, — начинаю я. — За Толика и Машу.

Пауза. Собираюсь с мыслями.

— Любовь… Любовь появляется там, где не ждёшь. Ей плевать на религии. На запреты общества. На разницу в положении. Она просто приходит — и меняет всё.

Смотрю на молодожёнов. Они держатся за руки, смотрят друг на друга.

— Толик и Маша не должны были даже встретиться. А если бы встретились — не должны были полюбить.

Пауза.

— Но любовь не играет по правилам. Она делает своё дело — и плевать ей на наши ожидания.

Поднимаю бокал выше.

— Желаю молодым счастья. Долгой жизни. Детей. И чтобы никто и никогда не встал между ними.

Смотрю на Олю. Она смотрит на меня — глаза влажные.

— За любовь!

— За любовь! — повторяют все.

Музыка возобновляется, но я уже думаю о другом.

* * *

Психиатрическая больница

Коридоры пусты. Дежурный санитар дремлет за столом, голова свесилась на грудь. Тусклый свет лампы бросает длинные тени на стены.

Борис ждёт.

Он уже не в смирительной рубашке — после «хорошего поведения» его перевели в обычную палату. Дверь заперта, но это — единственное ограничение.

Сидит на койке. Смотрит в темноту.

Знает — Хозяин обещал. Хозяин не обманывает.

Воздух густеет.

Борис чувствует это раньше, чем видит. Давление. Присутствие. Сила.

Хамелеон материализуется из ниоткуда.

Он… другой. Больше, чем в прошлый раз. Плотнее. Ярче. Чем-то питался — чьей-то верой, а может и чьей-то жизнью.

— Время пришло, — говорит бог.

Борис падает на колени.

— Владыка…

— Встань. Нет времени.

Борис поднимается.

Дверь палаты — тяжёлая, металлическая — взрывается изнутри. Не открывается — именно взрывается. Осколки летят в коридор.

Санитар вскакивает. Открывает рот, чтобы закричать.

Не успевает.

Что-то невидимое, быстрое бьёт его в грудь. Он падает.

Борис выходит в коридор. Глаза горят фанатичным, безумным огнём.

— Кольцо, — говорит Хамелеон. — Ты знаешь, что делать.

— А Скорпионов?

Хамелеон издаёт звук, похожий на смех.

— Скоро у него будут другие проблемы. Действуй, пока он отвлечён.

Борис кланяется — низко, а на губах играет безумная улыбка.

— Будет исполнено, Владыка.

Он идёт к выходу мимо тела санитара, мимо пустых палат. Мимо решёток и замков, которые открываются сами — Хамелеон расчищает путь.

На улице — холодный воздух. Свобода.

Борис улыбается.

* * *

Свадьба в разгаре.

Танцы, музыка, смех. Гости веселятся, пьют, едят. Считаю, праздник удался.

Маша выходит на середину площадки. В руках — букет. Белые розы с красными лентами.

— Девушки! — кричит она. — Собирайтесь! Бросаю букет!

Незамужние девушки собираются в кучку — хихикают, толкаются локтями. Каждая хочет поймать.

Оля остаётся сидеть за столом. Не хочет участвовать — после всего, что случилось, ей не до игр. А может, просто не верит, что ей суждено счастье. Она даже не смотрит в сторону веселья.

Маша разворачивается спиной. Замахивается.

Бросает.

Букет летит по дуге — высоко, красиво. И тут я делаю кое-что.

Лёгкий толчок хвостом скорпиона из кольца — прозрачным, еле заметным в вечерних сумерках. Магия — самая малость.

Букет меняет траекторию. Чуть-чуть. Совсем немного.

И падает прямо в тарелку перед Олей.

Она в шоке. Белые розы смотрят на неё с фарфоровой тарелки.

Тишина.

Потом — смех. Аплодисменты.

— Оля поймала!

— Вот это удача!

— Судьба!

— Следующая невеста!

Оля смотрит на букет. Потом — на меня. В глазах — недоумение.

Я поднимаюсь и встаю напротив. Все смотрят — любопытными взглядами.

Опускаюсь на одно колено. Тишина — мгновенная, абсолютная. Даже музыка стихает. Достаю из кармана коробочку. Открываю.

Изумруд ловит свет свечей, сияет зелёным.

— Оля.

Она смотрит на меня. Глаза — огромные.

— Я не идеален. У меня много врагов, много тайн, много проблем. Но одно я знаю точно — я хочу провести с тобой остаток жизни. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение.

Пауза. Слышу, как бьётся собственное сердце.

— Ты достойна лучшего, и я постараюсь сделать всё, чтобы доказать тебе это.

Протягиваю кольцо.

— Выйдешь за меня?

Она молчит. Смотрит на кольцо. На меня. Снова на кольцо.

Слёзы текут по её прекрасным щёчкам.

— С-Сева… это же…

Толпа не выдерживает.

— Да! Да! Да! — начинают скандировать.

Кто-то свистит. Кто-то хлопает. Кто-то кричит.

Оля смотрит на меня, не в силах что-то сказать.

— Ну же, — улыбаюсь и подмигиваю её. — Ты же знаешь, что мы отличная пара.

И тут она заходится кивками, закрывает рот руками:

— Да, — шёпчет, но я слышу.

Надеваю кольцо на её палец. Встаю. Притягиваю её к себе.

Целую.

Рёв толпы. Аплодисменты. Крики «Горько!» — уже для нас.

Мы стоим — обнявшись, в центре всего этого хаоса. Она — моя. Официально.

Шепчу ей на ухо:

— Нам нужно поговорить. Наедине. Я должен тебе кое-что рассказать.

Она отстраняется. Смотрит на меня — вопросительно.

— Что такое?

— Не здесь. Пойдём.

Беру её за руку, засовываю несколько конфет в карман и хватаю бутылку вина. Думаю, на праздник мы уже не вернёмся. Веду Оленьку к дому.

За спиной — музыка, смех, праздник, но нам нужно поговорить.

Я должен всё ей рассказать.

Идём к двери.

— Сева, — говорит Оля. — Что случилось? Ты меня пугаешь.

Останавливаюсь на крыльце. Поворачиваюсь к ней.

— Оля, то, что я скажу… Это изменит всё. Может, ты не захочешь быть со мной после этого. Но ты должна знать правду.

Её глаза расширяются.

— Сева, что…

Беру её руки. Сжимаю и собираюсь войти в дом.

— Я не тот, кем кажусь. Я…

Рёв моторов нарушает веселье. Оборачиваюсь.

Свет фар — ослепительный, режущий глаза. Машины въезжают во двор — чёрные, бронированные. Три, четыре, пять.

Из них выскакивают люди. Бойцы в форме и с оружием.

Не бандиты — это явно официальные структуры. Имперская гвардия? Служба безопасности?

Гости в панике. Крики, давка. Кто-то падает, кто-то бежит.

Музыка обрывается — музыканты бросают инструменты и пытаются скрыться из поля зрения этих бугаёв.

— Что происходит⁈ — орёт Кабанский.

Командир — огромный мужчина с каменным лицом — выходит вперёд.

— Граф Скорпионов!

Закрываю собой Олю. Автоматически, не думая.

— Что происходит?

Командир поднимает руку. За ним — десятки стволов. Все направлены на меня.

— Вы арестованы. Руки за голову.

— На каком основании? — интересуюсь я.

Он не отвечает.

Котов делает шаг вперёд.

— Какого хрена здесь происходит?

Двое гвардейцев наставляют на него стволы. Котов только усмехается и я чувствую, как вокруг него возникает духовный щит. Мастифин хватается за оружие.

— Любое сопротивление, — говорит командир холодно, — и стреляем. По всем.

Смотрю вокруг.

Мои люди — на прицеле. Гости — в заложниках. Толик и Маша — застыли за главным столом, в ужасе.

Их свадьба превратилась в кошмар.

Оля дрожит за моей спиной. Чувствую её руки на моём плече — холодные, трясущиеся.

— На каком основании вы собираетесь меня арестовать? — повторяю я.

Командир молча подходит и достаёт тяжёлые антимагические наручники.

— Ты прекрасно знаешь, на каком основании, — цедит он. — Поедешь добровольно или нам устроить тут кровавую баню?

— А ты уверен, что у тебя получится? — интересуется Ярослав. — А то знаешь как оно может обернуться…

— К вам нет вопросов, граф Котов. Советую не вмешиваться.

— Да я как бы уже вмешался.

— Что, драться будем? — раздаётся за спиной бас Цыпы и он громко топает к нам, надевая кастеты. — Какая же свадьба без драки!

Бойцы напрягаются, щёлкают предохранителями. Я поднимаю ладонь.

— Ярослав, Алексей, не надо, — говорю. — Я поеду с ними.

— Сева! — кричит Оля.

— Всё в порядке, — улыбаюсь я. — Прокачусь, узнаю, что наш общий друг намерен сделать. Скоро вернусь.

— Это вряд ли. Руки, — командует командир, приподнимая наручники.

— Размечтался. Я поеду с вами, но на своих условиях. Ну, или можем повеселиться, а потом я обвиню твоего хозяина в нападении на дворянина и в превышении полномочий.

— Да, интересно, что император на это скажет, — поддакивает Котов.

Командир бойцов обводит взглядом моих людей. Гвардейцев, которые уже вооружились и заняли позицию. Долго смотрит на Цыпу, который явно не прочь поломать незваных гостей. Скрипит зубами и опускает наручники.

— Вот и славно. Поехали, — говорю я прохожу мимо командира.

Оля плачет. Кольцо на её пальце блестит в свете фар.

— Всё будет хорошо, — говорю я и улыбаюсь. — Я скоро вернусь. Обещаю!

Сажусь в машину. Дверь захлопывается.

Ну, посмотрим, что приготовил мне губернатор…

Сцена после титров.

Темнота.

Но не полная — слабое свечение пробивается откуда-то. Синее? Зелёное? Сложно сказать.

Пещера. Или тоннель. Что-то между. Стены — странные. Не камень, не земля. Что-то органическое, пульсирующее.

Человек сидит у стены. Худой, заросший. Вместо одежды — лохмотья. Но живой. Глаза — ясные, внимательные.

Рядом — другие фигуры. Пять человек, лежат на полу.

Он сидит, смотрит в темноту. Ждёт. Чего — сам не знает. И тут — что-то меняется.

Вибрация. Едва ощутимая, но реальная. Стены дрожат. Свечение усиливается.

Раньше такого не было.

Он встаёт. Подходит к стене. Прикладывает ладонь.

Камень — тёплый. Нет, не камень. Что-то другое.

Бьётся. Пульсирует. Как сердце.

— Что-то случилось, — шепчет старик. — Снаружи.

Закрывает глаза. Концентрируется. Он чувствует магию, как другие чувствуют запах или звук.

И сейчас — чувствует.

Кто-то вмешался. Кто-то изменил баланс. Снаружи, в реальном мире.

Смерть? Рождение? Пробуждение?

Он не знает, но чувствует — это важно.

Оборачивается. Смотрит на спящих.

— Скоро, — говорит он им, хотя они не слышат. — Скоро всё изменится.

Магия вокруг пульсирует снова. Сильнее, чаще.

Он улыбается. Впервые за месяцы.

— Кто бы ты ни был, — говорит он в темноту, — спасибо. Ты дал нам шанс.

Возвращается на своё место. Садится. Ждёт.

Но теперь — с надеждой, что он выйдет отсюда.

Рано или поздно.

Выйдет.