Вернемся, однако, к декабристам. Это важно потому, что если мы хотим точно установить исторический момент, когда «идея личной свободы как самой фундаментальной и исходной цен­ности» начала угасать в постекатерининской России, когда чувство любви к отечеству оказалось уязвимо для деградации и превраще­ния в государственный патриотизм, то искать его должны мы именно в разгроме декабризма. То есть в той самой интеллектуальной ката­строфе, которая постигла страну, когда поколение несостоявшихся отцов-основателей европейской России, её «производителей смы­слов», вырабатывавших для своей эпохи «язык ее общественного самовыражения», внезапно исчезло с исторической сцены. Словно пенку с молока сняли.

Что должно было наступить в стране, опустошенной таким поли­тическим смерчем? Естественно, глубочайший идейный вакуум, духовное оцепенение, пустота. «Первое десятилетие после 1825 г. было страшно не только от открытого гонения на всякую мысль, — писал впоследствии Герцен, — но от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе: оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути развития вряд возможны ли, новых не знали». Не в том только было дело, следовательно, что «говорить было опасно», но и в том, что «сказать было нечего».

Именно эту глухую безнадежность точно зарегистрировал в своем знаменитом Философическом письме П. Я. Чаадаев. Вот как суммировал Герцен смысл его печального послания: «Все спрашива­ли “Что же из этого будет? Так жить невозможно — тягость и нелепость настоящего невыносимы. Где же выход?” “Его нет” — отвечал чело­век петровского времени, европейской цивилизации, веривший при Александре в европейскую будущность России».

Выхода нет! Могло ли удовлетвориться таким страшным пригово­ром подраставшее на смену декабристам поколение русской моло­дежи?