Почему бы, впрочем, и впрямь не заглянуть. Тем более, что есть такая возможность. Как мы уже во вводной главе говорили, М. А. Колеров взял на себя труд опросить в пространных интервью 13 сравнительно молодых людей своего поколения (1950-1960-х г.р.) на предмет того, что думают они о прошлом и буду­щем России. Опрошенные были людьми самых разных убеждений, но все — либеральные интеллигенты, которых Колеров счел «про­изводителями смыслов» для нашего времени, т. е. писателями, кото­рые вырабатывают «язык общественного самоописания, самовыра­жения и риторики». Результаты опроса были изданы отдельной книжкой под названием «Новый режим», пусть крохотным тиражом, но ценности, мне кажется, необыкновенной.

А. Н. Архангельский был лишь одним из собеседников Колерова. Но то обстоятельство, что он не заметил роковой роли государствен­ного патриотизма в российской катастрофе 1917-го, в высшей степе­ни характерно для всего сборника. Не заметил он, разумеется, и того, что обязана Россия возникновением этого феномена именно режиму Николая I и его идеологии Официальной Народности, кото­рая, собственно и была первой исторической формой государствен­ного патриотизма в России (второй был панславизм). Впрочем, не заметил этого ни один из респондентов Колерова.

Что никто из них не знает удивительного заключения, к которому пришел Н. В. Рязановский, в порядке вещей: историков среди них было немного. Встревожило меня другое. А именно, что ничего не знают они и о драме патриотизма в России, той самой, которую объ­яснил нам Владимир Сергеевич Соловьев. Не знают, словно бы и не сбылось его грозное пророчество и не «самоуничтожилась», как он предсказывал, в результате этой драмы в 1917 Россия. Словно и не «выпала» она по причине этой Катастрофы из Европы — на три поко­ления. И словно бы, наконец, не определило это «выпадение» нашу сегодняшнюю «интеллектуальную повестку дня», говоря языком Колерова.

Читатель, конечно, уже догадался, почему меня это встревожило. Просто, как никогда, актуальна сегодня, на очередном историческом распутье России, заповедь американского философа Джорджа Сантаяны. Потому что, говоря его словами, забыв прошлое, мы и впрямь рискуем повторить его снова. И слишком уж похож флирте национал-либерализмом, пронизывающий «Новый режим», на повторение пройденного. На то, как больше полутора столетий назад начиналась идейная драма, закончившаяся «самоуничтожением» России.

Во всяком случае в старинном русском споре между Муравье­вым-Апостолом и Леонтьевым, который мы только что упоминали, многие из собеседников Колерова пусть еще и не готовы стать на сто­рону Леонтьева, но не согласны уже и с Муравьевым. Не случайно же заметил один из них Андрей Зорин, что «среди самых существенных и горьких для меня утрат — нарастающее разочарование в идее лич­ной свободы».

Для историка, знакомого с центральным парадоксом славяно­фильства, так же очевидно, как было это для Герцена в 1850-е, что первый шаг в направлении государственного патриотизма, как сле­дует из сборника Колерова, уже сделан: постулат «Россия не Европа» большинством его собеседников принят. Причем, принят именно как постулат, т. е. как нечто само собою разумеющееся. Впрочем, и там, в Европе, конечно, есть наши, например, сербы, да и то лишь времен Милошевича, когда они еще полны были энтузиазма противостоять Европе и готовы отстаивать суверенитет (слово, стремительно вытес­няющее из общепринятого дискурса свободу) своей мини-империи — пусть хоть ценою геноцида, как в 1995 году в Боснии. Или этнической чистки, как в 1999-м в Косово.

Так или иначе, налицо все признаки окончательного раскола и поляризации в лагере российской либеральной интеллигенции — полюса уже обозначены и даже лидеры названы: «Максим Соколов — либеральный националист... Андрей Зорин — либераль­ный космополит» (под космополитами, надо полагать, имеются в виду те, в чьем списке приоритетов критерий Муравьева всё еще стоит выше суверенитета.

То же самое, между прочим, ставится в вину и В. С. Соловьеву — за «черты политического либерализма, космополитизма» (и, по-видимому, за презрение к национальному эгоизму, подозрительно напоми­нающему сегодняшнее преклонение перед суверенитетом.

Вопрос теперь лишь в том, готовы ли новейшие национал-либералы к открытой конфронтации с Европой, собственно, и послужив­шей в XIX веке настоящей завязкой драмы патриотизма в России. Если верить историческому опыту, требуется для этого событие, экви­валентное Крымской войне, действительно способное сделать вырождение национал-либерализма необратимым. (В 2001 году, однако, момент такой еще не наступил). Во всяком случае их попыт­ка использовать в этом качестве патриотическую истерию, вызван­ную косовским конфликтом 1999-го, наткнулась, как мы скоро уви­дим, на идейное сопротивление в их собственном лагере и заверши­лась ничем — несмотря на то, что некоторые собеседники Колерова (и прежде всего он сам) пробовали поднять её на щит.

Естественно, первым, кто заметил эту угрозу, был лидер «либе­ральных космополитов» Андрей Зорин. «Мне кажется, — говорит он, — что решающей точкой, когда этот невроз стал определять национальное самосознание, были косовские события». Вот как развивает эго признание Колеров: «Весна 1999-го надавала по щекам... интернационалистам... Общественное мнение ждало этой последней точки, когда сам Запад надаёт по щекам своей пятой колонне».

Значит, предчувствовало, подозревало это «общественное мне­ние», что Зорин и его единомышленники представляют в России пятую колонну Запада. «Толпы молодых людей, в том числе получив­ших западное образование, работавших за границей, белые ворот­нички, уже настроены были вполне националистически». Они-то, надо полагать, и подозревали. И вот Запад предоставил им, наконец, в Косово неопровержимую улику.

Очень, согласитесь, напоминает это всё времена Чаадаева. Помните, «явилась новая школа, не хотят больше Запада, хотят обратно в пустыню»? Разумеется, впереди желающих «обратно в пустыню» лидер либеральных националистов Максим Соколов. Он уверен, что «Косово шокировало либеральных деятелей потому, что они так верили товарищу Клинтону, как, может быть, не верили себе». И так отчаянно подвел их упомянутый товарищ, что «когда получилась незадача, почва ушла у них из-под ног».