Они, однако, оказались далеко не последними жертвами сла­вянофильской идеи. Куда более знаменитые имена следовали за ними, многие из тех, кто вошел в непременную обойму учебников истории и энциклопедий, имена блестящих мыслителей и оппози­ционеров, счастливо избежавших ловушки, в которую угодили моло­дые реформаторы. Они так же безоговорочно отвергли самодержа­вие, как те его приняли. Но от загадочной и бесконечно интригую­щей «народности», завещанной им идеологией этого самого самодержавия, и от крестьянской общины, которая по догадке сла­вянофилов составляла ядро этой таинственной «народности», отка­заться они не смогли. И от славянофильского презрения к обществу и его «болтливым парламентам», увы, тоже. И в священную миссию России, которой предстояло, как думали те же славянофилы, спасти Европу от этих парламентов, одарив ее своей исконной «народной» мудростью, верили они свято.

Список этих всем известных имен включал и Бакунина, и Герцена, и Чернышевского, и Добролюбова, и Михайловского, и вос­питанное ими мощное народническое движение, и выросшую из него партию эсеров/трудовиков, и, конечно же, лидеров этой партии Керенского и Савинкова. Все они, каждый по-своему, пытались раз­гадать секретный код николаевской «народности», добраться до сути того, что так и осталось для постдекабристских поколений русской культурной элиты тайной за семью печатями — по другую сторону пропасти, в той, темной для них, неизвестной им России. Ключевое слово здесь разгадать.

Переходной фигурой тут выступил, наверное, Бакунин, который, как мы видели, с одной стороны, бунтарем был неисправимым, а с другой, так никогда и не смог побороть в себе слабость к славяно­фильской версии самодержавия. Мучительное недоумение сквозит по этому поводу у русского историка, когда он цитирует письмо Бакунина из сибирской ссылки Герцену, где «знаменитый анархист с восторгом отзывается о программе генерал-губернатора Муравьева-Амурского, четвертый пункт которой гласил: народное самоуправление с уничтожением бюрократии, а в Петербурге не конституция и не болтливый дворянский парламент, а железная дик­татура под эгидой самодержавия».

У Чернышевского уже и следа от этой бакунинской слабости к самодержавию не осталось, а славянофильская вера, преобразо­ванная во «врожденный социализм народа», — по-прежнему там. К концу столетия дело дошло до того, что, как писал в 1895-м Плеханову Энгельс: «Положительно стало невозможно разговари­вать с нынешним поколением русских. Все они верят в коммунисти­ческую миссию России, якобы отличающую ее от всех прочих вар­варских [infidel] наций». Благодаря контексту истории русского национализма, читатель теперь знает, откуда произошла эта вера.