Так или иначе, вырождение благородной ста­рой утопии завершилось. Она слилась с геополитическими амбиция­ми деградировавшего самодержавия и с брутальным черносотен­ством. И, может быть, вовсе не странно, что именно её идеологи несопоставимо точнее предвидели — и описали — основные очерта­ния эволюции средневековой системы натри четверти столетия впе­ред. Что-то такое, выходит, знали они об инстинктах аудитории, к которой обращались, о чем не подозревали ни высоколобые моло­догвардейские пророки, ни тем более «национально-ориентирован­ные» либералы.

Им, этим новым идеологам, не было нужды апеллировать к врожденному византизму России, как Леонтьеву, не говоря уже об «историческом чувстве свободы», как Бакунину. И в отличие от Достоевского не оправдывали они мировое первенство России пра­вославием русского народа. Для них это первенство подразумева­лось само собою. Из всего славянофильского наследства усвоили они один лишь национальный эгоизм — причем, в самой обнажен­ной, в самой бесстыдной его форме -на уровне инстинкта ненависти ко всем, кто противился российской сверхдержавности. Ибо отныне, запомним дерзкий вызов Шарапова, «не обороняться будет русский гений от западных нападений, а сам перевернет и подчинит себе всё».

Я не уверен, как объяснить внезапное появление таких бесша­башно агрессивных идеологов на финишной прямой самодержавия, когда, по выражению американского историка, «даже русские гене­ралы заговорили апокалиптическим языком». Можно, конечно, счесть это временным помрачением рассудка, порожденным миаз­мами разложения средневековой политической системы. Но откуда в таком случае взялись бы точно такие же, словно сорвавшиеся с цепи идеологи на политической арене совершенно новой, только что народившейся постсоветской государственности? Ведь и она, как мы знаем, ими буквально кишит. Одни лишь сегодняшние аналоги доре­волюционного Сергея Шарапова Владимир Жириновский и Александр Дугин чего стоят! Приходится предположить, что эти люди — своего рода живой итог эволюции идеологии национального эгоиз­ма. Выходит, и впрямь не умерла эта идеология даже после чугунных советских десятилетий.

Как бы то ни было, вопрос остается: почему именно этим выро­дившимся наследникам благородной утопии удалось угадать то, на чем сломали зубы такие серьезные, можно сказать, профессиональ­ные мыслители, как Тютчев, Леонтьев или Данилевский? Что такое знали они о своей стране, о чем не ведали профессионалы? Совсем ведь, право, несложно измерить точность их предвидения. Всё, что для этого требуется, — просто спросить себя: вправду ли кончилась власть над российскими умами так отчаянно волновавшего их «еврейского вопроса» даже сейчас, столетие спустя после падения породившего их самодержавия?

Разве не отмечен был в России конец XX века бурным всплеском восхищенного интереса именно к черносотенцам — и даже не в каком-нибудь маргинальном Нашем современнике, а в самом серд­це современного литературного процесса, в его, как говорят анг­личане, mainstream? А. Рейтблат, на которого мы уже ссылались, при­вёл в журнале Неприкосновенный запас немало документальных свидетельств этого восхищения. Вот некоторые из них.

«В адресованном учителям библиографическом словаре «Русские писатели. XX век» (М., 1998), изданном «Просвещением» под редакцией директора Пушкинского дома Н. Н. Скатова помещены вполне сочувственно написанные статьи об идеологах черносотенно­го движение Б. В. Никольском и В. М. Пуришкевиче [том самом, как помнит читатель, который требовал выселить евреев за Полярный круг], а получивший широкую известность публикацией «Протоколов сионских мудрецов» С. А. Нилус назван «выдающимся духовным писателем» и «пророком». ИНИОН выпустил недавно монографию П. И. Шлемина об М. О. Меньшикове, где речь идет о «публицистиче­ском подвиге» этого журналиста, его «аналитических талантах» и «нравственной крепости»». Речь, как понимает читатель, о том самом черносотенном журналисте, утверждавшем в 1909 году, что «еврей несет в себе не вполне человеческую душу».

«Меньшиков, — продолжал автор, — в последнее время вообще становится предметом настоящего культа. При региональном обще­ственном фонде поддержки Героев Советского Союза действует ини­циативная группа по увековечению его памяти и популяризации наследия, ежегодно проходят Меньшиковские чтения... и, что самое важное, обильно переиздаются его работы. Вышло уже несколько книг: «Из писем к ближним», «Выше свободы» (1998; с предислови­ем Валентина Распутина и тремя (!) послесловиями), и тематический том издаваемого студией Никиты Михалкова ТРИТЭ сборника «Российский архив» (вып.4. М., 1993; содержит дневник Меньшико­ва 1918 г. и его письма), не считая многочисленных публикаций в журналах и сборниках».

Это все, впрочем, судя по анализу Рейтблата, скорее, работы любительские, сопоставимые разве что с такими перлами самиздат­ского черносотенства 1970-х, как, скажем, уже упомянутые в трило­гии «Заметки русского человека». В ту сумеречную пору, напомню, главным форумом национал-либерализма был в СССР журнал Вече, тоже самиздатский, но пытавшийся все-таки не преступать пределы хотя бы «патриотического» приличия. Так вот черносотенные Заметки атаковали Вече за непоследовательность. За то, как мы помним, что оно замалчивало эпохальное открытие физика-теорети­ка Тяпкина, который доказал, что культ Эйнштейна был создан без­дарными евреями, чтобы повысить свой научный престиж. Заключался тот памфлет, естественно, патетическими вопросами: «На кого же работает Вече? На Россию или на её врагов?».

Согласитесь, что этот всплеск ненависти советских времен так же смахивает на пародию, как и аналогичные памфлеты времен постсо­ветских. О действительной глубине новейшего интереса к «еврейско­му вопросу» судить лучше потому, что в дело вмешалась тяжелая, так сказать, артиллерия. Я говорю о вполне серьёзных авторах, претен­дующих на объективное, чтобы не сказать академическое, решение вопроса. Например, о В. В. Кожинове и его вышедшей в 1998 году вто­рым изданием книге «Черносотенцы и Революция», которую мы уже упоминали, или о первом томе работы А. И. Солженицына «Двести лет вместе», изданной в 2001-м.

Конечно, оба автора трактуют отдельные сюжеты «еврейского вопроса» по-разному. Кожинов, допустим, всячески подчеркивает, что Союз русского народа был одним из самых серьёзных политиче­ских движений дореволюционной России, которое «гораздо лучше других политических сил понимало к чему ведёт Революция». Подтверждает он свою трактовку, как мы помним, тем, что принадле­жала к этому движению не одна только шпана, но и выдающиеся дея­тели русской культуры. С гордостью за Черную сотню приводит Кожинов длинный список знаменитых имён, принимавших в ней уча­стие. На видном месте в этом списке высшие церковные иерархи, как митрополит Антоний (Храповицкий), «обладавший наиболее высокой духовной культурой из всех тогдашних церковных иерар­хов» и «один из двух главных кандидатов на пост Патриарха Московского и всея Руси». Более того, митрополит Тихон (Белавин), выигравший этот пост (162 голосами против 150 за Антония), тоже, согласно Кожинову, «был виднейшим черносотенцем».

«Общенародный», «всесословный» характер Союза русского народа обосновывает Кожинов еще и тем, что «в нем с самого нача­ла принимали прямое участие и родовитейшие князья Рюриковичи (например, правнук декабриста М. Н. Волконский и Д. Н. Долгоруков) и рабочие Путиловского завода». Но Кожинов, конечно, писал апо­логию Черной сотни и откровенно болел за «своих».

В отличие от него Солженицын чувствует себя, скорее, неком­фортабельно, говоря о Союзе русского народа и всячески стремится его роль умалить: «Союз этот, раздутый слухами и страхами в леген­дарный, был в реальности жалкой, бессильной и безденежной пар­тией...Через несколько лет после загасания революции 1905 Союз Русского Народа — и от начала бутафорский — бесславно растаял».

Не берусь судить, кто здесь прав, надеюсь лишь, что читателю будет легче разобраться в этом, когда он услышит в одной из следующих глав этой книги рассказ о судьбе Союза русского народа из уст самого его шефа Николая Евгеньевича Маркова. Сейчас, однако, представляется разумней остановиться не столько на том, что разде­ляет наших авторов, сколько на том, что у них общего — на самом их подходе к «еврейскому вопросу» в самодержавной России.

А подход этот такой. Отношения между самодержавием и еврея­ми описываются как конфликт равных. Да, они враждовали между собою и вынуждены были волею судьбы жить вместе. Но выглядят они в этом подходе почти как две высокие договаривающиеся сторо­ны, в конфликте между которыми оба автора пытаются исполнить ту же роль «честного маклера», какую играл на Берлинском конгрессе после Балканской войны Бисмарк.

Допустим, в погромах, где разоряли, калечили и убивали сотни людей только за то, что они евреи, виноват, по Солженицыну, «сти­хийный взрыв масс». В какой-то мере и православные иерархи «не смогли помешать, чтобы впереди погромных масс не качались бы распятия и церковные хоругви». Но пуще всего виновата «нераспо­рядительность полиции».

Да, все они — и раздраженные евреями массы, и местная адми­нистрация, и иерархи — несут свою долю ответственности за погромы (косвенно даже и самодержавие, не сумевшее учредить на местах дельную администрацию). «Но с существенной поправкой: что и еврейская молодежь того времени — весомо делит ту ответствен­ность». И те, стало быть, виноваты, и эти тоже хороши — всем сестрам по серьгам.

Ибо как посмела еврейская молодежь создавать отряды само­обороны от погромщиков, отчаянно — а порою и нагло — провоцируя и без того возбужденные массы? Кто, скажите, позволил ей защи­щать своих женщин и стариков, пусть и не защитила их «нераспоря­дительная полиция»? У Кожинова эти отряды самообороны и вовсе вырастают в зловещую силу, в главную, по сути, причину погромов. Удовлетворенно цитируя диатрибы скандально известного Д. Е. Гал­ковского, вроде таких: «Вооруженные до зубов еврейские погром­щики... специально учиняли беспорядки, провоцировали русское население», Кожинов глубокомысленно замечает: «ясно, что в рез­ких суждениях Галковского есть своя правота». Не случайно же, продолжает он, «более 80 процентов октябрьских погромов 1905 года произошло вокруг Киева и Одессы, где, очевидно, были сильные центры сопротивления... Сопротивление, в свою очередь, порождало ответные вспышки». Но добавляет, объективности ради, что «всё вышесказанное отнюдь не означает, разумеется, что в погромах виноваты были одни евреи». И на том, как говорится, спа­сибо...

Как и Бисмарк, оба автора считают такую позицию посредника в конфликтах сторон «объективным пониманием ситуации», даже не замечая жестокой иронии в самой попытке пропорционально «раз­делить ответственность» между теми, кто бил, и теми, кого били. Зачем, скажите, стали бы евреи создавать отряды самообороны, не будь погромов? Неужто следовало им, как баранам, покорно под­ставлять горло под ножи убийц?

Ведь в том-то же и дело, что между «высокими договаривающи­мися сторонами» было столько же равенства, сколько между тюрем­щиками и заключенными. И вовсе не о конфликте между равными шла речь, но об истязании бесправного и униженного меньшинства могущественным «административным ресурсом» самодержавной империи. О конфронтации, в которой и полиция, и бюрократия, и прокуратура, и церковные иерархи оказались поголовно на стороне погромщиков. Не только было самодержавие неспособно защитить это меньшинство, но и беспощадно, всей своей чугунной тяжестью на него обрушилось.

За столетие с четвертью пальцем о палец оно не ударило, чтобы дать этому меньшинству гражданское равноправие, отказало ему в элементарном человеческом уважении, третировало его как изгоя, заперло его в гетто. И всё это по отношению к гордому народу, про который Владимир Соловьев сказал, цитируя «иудея из иудеев», по его словам, апостола Павла: «Это народ закона и пророков, мучени­ков и апостолов, «иже верою победиша царствия, содеяше правду, получиша обетования».

Да возьмем хоть ту же оскорбительную процентную норму для приема евреев в гимназии и университеты, введенную в 1887 году в разгар контрреформы, ведь и ее Солженицын оправдывает. «Конечно же, — признает он, — динамичной, несомненно талантли­вой к учению еврейской молодежи — этот внезапно возникший барь­ер был более чем досадителен». Но, с другой стороны, «на взгляд коренного населения — в процентной норме не было преступления против равноправия, даже наоборот. Те учебные заведения содер­жались за счет казны, то есть средства всего населения, — и непро­порциональность евреев виделась субсидией за общий счет».

Значит так, не Россия выиграет от талантливости к учению части её молодежи, пусть еврейской, а «они» получают субсидию за счет «коренного населения». Явно же,что видит автор в евреях чужаков, «не наших». Явно не чувствует оскорбительности самой постановки вопроса. Не понимает, что не «досадительна» была процентная норма для этой части российской молодежи, а невыносимо, непере­даваемо унизительна.

Неужели и впрямь нужно самому побывать в шкуре «не наших», как, скажем, сегодня русские в Латвии или в Туркмении, чтобы это почувствовать? Но вот ведь Короленко почувствовал. И Соловьев тоже. И лучшие из лучших русских юристов, защищавших в 1913 году Менделе Бейлиса на чудовищном средневековом процессе, зате­янном против него российским Министерством юстиции, все это чув­ствовали. А вот Солженицын и Кожинов не чувствовали. Почему? Владимир Соловьев объяснил нам это еще 120 лет назад, когда ска­зал, что «господствующий тон всех славянофильских взглядов был в безусловном противоположении русского нерусскому, своего — чужому». Потому-то, выходит, и не чувствовали, что унижая других, унижают самих себя ни Шарапов, ни Кожинов, ни Солженицын, что сами принадлежали к этой «особняческой» традиции. Не к той, декабристской, к которой принадлежали Короленко и Соловьев.

Удивляться ли после этого, что оба автора терпеть не могут Соловьева? Еще бы! Он в одной беспощадной фразе раскрыл настоя­щий секрет их шокирующей глухоты к переживаниям «не наших», глухоты, граничащей с атрофией нравственного чувства и вынуждаю­щей их оправдывать чугунные мерзости разлагавшегося самодержа­вия. И оправдывать притом мучительно неловко. Тем, что и у других народов, дескать, тоже рыльце в пушку. Кожинов, например, сослал­ся на то, что и в средневековой Европе тоже были еврейские погро­мы, например, в 1147 и 1188 годах во время второго и третьего кре­стовых походов. И даже не подозревал человек, какую провел самоубийственную параллель. Ведь означает она невольное призна­ние, что если в Европе средневековье умерло уже сотни лет назад, то в России начала XX века было оно всё еще живо. Право, не меньшего стоит это признание, нежели памятная декларация Бердяева, что «Россия никогда не выходила из Средних веков».

Современной Америки, впрочем, Кожинов не касался, за исключением того, что объявил ее царством «идеологического тота­литаризма». Солженицын же, напротив, именно примером совре­менной Америки оправдывает российскую процентную норму 1887-го. Послушайте, как: «в общем виде — вопрос [о процентной норме], уже теперь с предела низшего, «не меньше, чем» — и сегодня бушует в Америке».

Не знаю, право, на какую степень невежества читателей рассчи­тывал автор. Ведь не мог же он не знать, что в Америке-то спор идёт о чем-то прямо противоположном тому, что происходило в самодер­жавной России. А именно о том, каким образом компенсировать даже правнуков некогда оскорбленного и униженного меньшинства, но уж никак не о его новом «досадительном» унижении.

И ничему не научил наших авторов даже развал советской импе­рии, когда миллионы русских словно обратились во мгновение ока в евреев, в «не наших», оказались гражданами второго сорта, бес­правным меньшинством в бывших советских республиках, а ныне суверенных государствах. Нет, конечно, им там не устраивают погро­мов, не запирают в какую-нибудь черту русской оседлости, не вводят для них процентную норму — но тяжко ведь всё равно, спросите их, тяжко чувствовать себя «не нашим» в своей стране.

Не помню уже кто сказал, что не было в самодержавной России «еврейского вопроса». Был русский вопрос. Я понимаю это так. Полтора столетия боролись, как мы видели, в России две традиции — декабристская и особняческая. У тех, кто принадлежал к первой, сердце болело за всех униженных и оскорбленных. Те, кто принадле­жал ко второй, болели за «своих», шельмуя «не наших» — даже в собственной стране. Какая из этих традиций возьмёт в конечном счете верх — к этому и сводится, кратко говоря, русский вопрос.

Судя потому, что серьёзные (и несерьёзные) мыслители «дер­жавного» большинства и сегодня продолжают делить свой народ на «коренное население» и «не наших», верх пока что берет традиция особняческая. В этом, по крайней мере, смысле предвидение Шарапова и его единомышленников оправдалось. Печальное заключение это нечаянно подтвердил и сам Кожинов, заметив, что «ореол поклонения, который окружает сегодня «ретроградные» лики Розанова или Флоренского [их он, конечно, тоже зачислил в черносотенцы], свидетельствуют об их духовной победе». Что же тогда сказать об ореоле поклонения, окружающем сегодня Меньшикова?