Не помогало в свое время делу Соловьева и то, что многие радикальные «русские европейцы», отчаявшиеся добить­ся поддержки в обществе, предпочли отречься от самого представле­ния о патриотизме. Припомнили своим торжествующим оппонентам заявление Герцена, что «любовь к отечеству... не смешиваю с больше и больше ненавистной мне добродетелью патриотизма». Припомнили и саркастическое замечание английского классика XVIII века Сэмюэла Джонсона, что «патриотизм есть последнее прибежи­ще негодяя», а то и окрестили его устами того же Герцена «патриоти­ческим сифилисом».

Короче, выплеснули вместе с водой и младенца, упустив каким-то образом из виду, что и Чаадаев, и Белинский, и Герцен, и, конечно, Сэмюэл Джонсон искренне любили свой народ и заботились о его душевном здоровье. Но как уживалась эта любовь с отрицани­ем патриотизма? Уж слишком очевидно было здесь противоречие. Золотую середину между крайностями нашел, как всегда, Соловьев, объяснив, что дело идет «о спасении народной души». И, даже, оставаясь в безнадежном меньшинстве, должен же кто-то противо­стоять «неразумному псевдопатриотизму, который под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоиз­ма». А что, если не патриотизм, не любовь к отечеству может вдох­новить такое Сопротивление?

Именно поэтому не уставал он подчеркивать основополагающую разницу между «истинным патриотизмом и национализмом, пред­ставляющим для народа то же, что эгоизм для индивида». Ибо как раз тогда, когда народ, подстрекаемый проповедниками националь­ного эгоизма, впадает «в искушение решать [свои] вопросы не по совести, а по своекорыстным и самолюбивым расчетам... подвергая себя величайшей опасности, предостеречь от неё долг истинного пат­риота».

Соловьев исполнил свой долг, предостерег. Но поверила постни­колаевская Россия, как мы знаем, Данилевскому, а не ему, позволи­ла себе решать свои вопросы «по своекорыстному расчету» — и страшно расплатилась за это. Четверть века спустя после того, как были написаны эти строки предостережения, она перестала суще­ствовать, «самоуничтожилась». По отчаянному тогдашнему выкрику Максимилиана Волошина, «С Россией [было] кончено». И что же? Чему научил нас этот немыслимо жестокий опыт?

Словно бы ничего этого не было, по-прежнему продолжают сего­дняшние телевизионные проповедники государственного патриотиз­ма, как Михаил Леонтьев или Алексей Пушков, «под предлогом любви к народу удерживать его на пути национального эгоизма». И оправдание у них прежнее: все в этом мире так делают. Какая там совесть? Какое «спасение народной души», когда, условно говоря, «в Америке негров линчуют»? Без этого анекдотического мотива не обходится ни одно их выступление. А Соловьев между тем специ­ально предупреждал против их коварной уловки. «Каждый народ, — завещал он нам, — должен думать только о своем деле, не оглядыва­ясь на другие народы, ничего от них не требуя и не ожидая. Не в нашей власти заставить других исполнять свою обязанность, но исполнять свою мы можем и должны».

Едва ли смогут государственные патриоты, как Леонтьев или Пушков (или, что важнее, веете, кто усвоил их уроки национального эгоизма), что-нибудь понять втайне «самоуничтожения» постникола­евской России. Тем более немыслимо представить себе, чтобы отве­тили они что-нибудь внятное на уже известные нам результаты иссле­дования крупнейшего из знатоков николаевской эпохи профессора Калифорнийского университета Н. В. Рязановского. Согласно ему, Россия, «слинявшая», по словам В. В. Розанова, в 1917-м, все еще была той самой Россией, которую оставило нам в наследство прокля­тие николаевского национального эгоизма. Вот, как мы помним, заключение Рязановского: «В конечном счете обрушился в пожаре 1917-го [не просто царский режим, но] именно архаический старый режим Николая I».

Так неужели судьба постниколаевских поколений совсем ничему нас не научила? И самоотверженная борьба таких преданных своему народу патриотов, как Чаадаев, Белинский, Герцен или Соловьев, прошла впустую, не оставив живого следа в нашем сознании? И вообще, как могло случиться, что после всех потрясавших страну со времен Николая реформ, контрреформ и революций, так и стоял еще полстолетия во всей своей нерушимости архаический ancien regime Николая? Почему? В чем секрет его потрясающей долговечно­сти? И как связана она с леонтьевско-пушковским национальным эгоизмом, даже не подозревающим, что берет начало именно в этом архаическом режиме?

Мы, собственно, и начали главу с описания этого режима. Однако понятия государственного патриотизма (Официальной Народности) и национального эгоизма требовали, согласитесь, объ­яснения. И еще больше нуждался в нем центральный парадокс этой книги: каким образом национал-либеральное славянофильство, начавшее с откровенного презрения к коварному уваровскому изоб­ретению, кончило тем, что превратилось в этот самый государствен­ный патриотизм, обрушивший страну в пожаре 1917 года. Но сейчас, когда читатель, надеюсь, получил обо всем этом некоторое представ­ление, продолжим то, с чего начинали, — в надежде, что удастся нам понять секрет долголетия николаевского режима.