Доведись кому-либо утром 1 октября 1880 года пересекать пустыню к востоку от Исфахана в центральной Персии, взору такого человека предстало бы поразительное зрелище. В уединенном уголке рядом с заброшенным колодцем европеец явно военного вида и выправки разоблачался, чтобы напялить на себя наряд армянского торговца лошадьми. Он надел длинный стеганый халат и черную шапку из овчины на глазах у двоих молча наблюдавших спутников, одетых точно так же, и различие между троими мужчинами заключалось в том, что двое молчаливых были настоящими армянами, а третий — британским офицером. Подполковник Чарльз Стюарт из 5-го Пенджабского пехотного полка, вырядившись подобным образом, готовился отправиться на отдаленный участок северо-восточной границы Персии. Оттуда он собирался отслеживать перемещения русских войск в пустынных районах на севере Туркмении, где располагался большой оазис Мерв, с древних времен известный как «Царица мира».
Несколькими месяцами ранее в Индии получили данные разведки о возможном крупном военном предприятии русских в районе к востоку от Каспийского моря — в Транскаспии, как выражаются географы. Для англичан не было тайной, что в Красноводске собираются мощные силы под командованием опытного генерала Михаила Скобелева, одного из ярчайших российских полководцев, прославившегося в ходе недавней войны с Турцией. Солдаты прозвали Скобелева «Белым генералом»[127], потому что он неизменно выезжал в бой в великолепном белом мундире и верхом на белом коне. Еще он имел репутацию человека безжалостного и жестокого, за что заработал у туркмен прозвище Старый Кровоглаз. Человек большой отваги, он лично не раз отправлялся в рейды по турецком тылу и даже тайно посещал Константинополь.
Присутствие Скобелева в этом стратегически важном регионе стало причиной немалого беспокойства для людей, ответственных за оборону Индии, ведь именно русский генерал разрабатывал генеральный план вторжения в ходе англо-российского кризиса 1878 года. Подобно любому другому русскому военному, Скобелев был горько разочарован отменой наступления и все еще мечтал изгнать англичан из Индии. Теперь, с полного благословения царя, он предлагал марш на восток. «Где же он остановится?» — спрашивали себя руководители британской обороны. Смятение усугублялось тем обстоятельством, что маршрут движения сил Скобелева пролегал по одному из наиболее недоступных и наименее населенных мест планеты. Требовались дни, если не недели, чтобы новости о продвижении русских достигли ближайшей британской заставы. Могло случиться так, как уже неоднократно бывало прежде, что первые известия придется черпать из санкт-петербургских газет. Само собой напрашивалось решение направить британского офицера в те края, где капитан Нейпир некогда имел возможность убедиться, что туркмены дружески воспримут всех, кто выступает против русских. Однако после отказа от «упреждающей» политики Лондон упорно считал, что любые британские действия способны дать русским повод для захвата Мерва, а потому потенциальных провокаций нужно избегать во что бы то ни стало.
Запрет для британских офицеров и политиков появляться в «деликатных» областях характерен для Большой игры, но он не распространялся на частные инициативы. Достаточно вспомнить авантюры таких смельчаков, как Муркрофт, Хейуорд, Шоу, Барнаби и другие. Правительство, конечно, предупреждало, что подобная поездка чревата официальным изъявлением неудовольствия или высылкой, как было с Барнаби, но реальных способов остановить искателей приключений попросту не существовало. Их действия при необходимости тут же дезавуировались, зато сведения, которые они привозили из «отпусков» или из иных столь же тонко замаскированных путешествий, принимались военными, как правило, весьма доброжелательно. Трудно сказать, получил ли прямое или косвенное одобрение выезд подполковника Стюарта. В старых документах лондонской Индийской библиотеки об этом не говорится. Как признавал сам Стюарт, отчасти он маскировался, чтобы избежать разоблачения со стороны британских дипломатов в Тегеране, поскольку те сделали бы все возможное, чтобы его остановить. Это было очередное свидетельство бесконечной войны между Министерством иностранных дел, традиционно оппозиционным по отношению к «упреждающей» политике, и военным ведомством, озабоченным противостоянием с Санкт-Петербургом. Схожий конфликт тлел между российским Министерством иностранных дел и царскими генералами, особенно «ястребами» в Ташкенте и Тифлисе.
25 ноября Стюарт прибыл в отдаленный пограничный город Махомадабад, который намеревался сделать своим наблюдательным постом. Персидскому градоначальнику он представился армянином из Калькутты, который прибыл закупить знаменитых туркменских лошадей. Под прикрытием этой легенды он начал с осмотра и покупки коней на собственном конезаводе градоначальника. Одновременно он заводил друзей и завязывал знакомства на базаре, чтобы, не вызывая подозрения, узнавать от торговцев и прочих местных, которые прибывали и уходили почти ежедневно, о происходящем за границей. Впрочем, наблюдениями за действиями генерала Скобелева в южном Транскаспии занимался не только подполковник Стюарт. Пробыв в Махомадабаде несколько недель, он, к своему удивлению, узнал, что в городе появился другой британец — Эдмунд О’Донован, специальный корреспондент газеты «Дейли ньюс», отчаянно желавший воочию увидеть начало кампании против туркмен. Исходно он намеревался присоединиться к силам Скобелева, но этому воспротивился сам генерал. Теперь же О’Донован хотел добраться до туркменской цитадели Геок-Тепе прежде, чем русские начнут ее штурм, который казался неизбежным, ибо после месячной подготовки войска Скобелева наконец тронулись в поход. О’Донован, задержавшийся с отъездом из-за чинимых персами препятствий и собственной болезни, вел в Махомадабаде переговоры со знакомыми туркменами насчет поездки в Геок-Тепе.
В последующие три недели Стюарт виделся с О’Донованом почти ежедневно, но решил все же не раскрывать себя. Его маскировка оказалась чрезвычайно удачной: О’Донован, человек вроде бы проницательный, даже похвалил прекрасный английский Стюарта, но не заподозрил в нем британца. Стюарт находчиво объяснил, что «калькуттские армяне получают очень хорошее образование». Только перед расставанием он открылся соотечественнику, который отказывался ему верить, пока не увидел паспорт. В книге О’Донована «Оазис Мерв: путешествия и приключения к востоку от Каспия» автор всячески расхваливал совершенство маскировки Стюарта. Наконец, в январе 1881 года О’Донован получил приглашение посетить Геок-Тепе. Туркменские вожди, которые поначалу правильно подумали, что к ним стремится простой репортер английской газеты, постепенно склонились к мысли, что он посланник британского правительства и может им помочь. О’Донован поспешил пересечь границу, надеясь добраться до Геок-Тепе раньше Скобелева. Но приглашение запоздало: русские уже окружили крепость и начали ее обстрел. Британец прибыл как раз вовремя, чтобы собственными глазами увидеть в бинокль с вершины близлежащего холма поспешное бегство охваченных паникой туркмен и услышать рассказы оставшихся в живых о безжалостной и мстительной резне, устроенной по приказу Скобелева. Русские войска не забыли унизительного для них предыдущего поражения от защитников Геок-Тепе.
В общем, О’Донован получил богатый материал для длинного и яркого репортажа о падении крепости в пустыне; он сознавал, что этот репортаж вызовет в Европе большую шумиху. За массивными стенами Геок-Тепе находилось 10 000 туркмен, в основном конных, а также почти 40 000 гражданских жителей. У Скобелева насчитывалось 7000 пехотинцев, а также конница, 60 пушек и картечницы. Поначалу сопротивление оказывалось упорное, русские очутились под яростным огнем с крепостных стен. Оборонительные сооружения, и без того надежные, дополнительно укрепили со времени прошлой попытки русских их штурмовать — под присмотром туркмен, изучивших русские крепости на Каспийском море. Пушки и ракеты Скобелева производили внутри крепости подлинное опустошение, но серьезно повредить стены оказались не в состоянии. Опасаясь того, что, если осада затянется, к туркменам могут прибыть подкрепления, Скобелев принял радикальное решение. Он приказал саперам прорыть подкоп под стеной и заложить взрывчатку. Чтобы ускорить работу, генерал каждый день у входа в туннель засекал время работы. Если копали быстро, офицера, отвечавшего за ход работ, награждали водкой, шампанским и генеральскими объятиями. В противном случае ему давали нагоняй в присутствии подчиненных.
К 17 января, пока наверху продолжались жестокие бои, саперы незаметно подобрались к стенам на двадцать пять ярдов. Продвижение стало замедляться из-за нехватки воздуха под землей, однако в конце концов туннель был готов. Две тонны взрывчатки были заложены добровольцами вдоль стены. Мину подорвали около полудня 24 января, а войска в полной готовности ждали команды на штурм. Одновременно на ту же часть стены обрушилась вся мощь артиллерии и картечниц Скобелева. Прогремел взрыв невиданной силы, ввысь поднялся гигантский столб земли и щебня. В стене возникла брешь шириной почти пятьдесят ярдов, мгновенно уничтожив несколько сотен защитников. Русские штурмовые отряды тотчас ворвались в крепость; еще в нескольких местах, используя складные лестницы, поднесенные предыдущей ночью под покровом темноты, солдаты Скобелева вскарабкались на стены. Захват крепости сопровождался свирепой рукопашной схваткой. Не готовые к внезапному появлению русских внутри крепости и ошеломленные силой взрыва туркмены попятились. Вскоре отступление превратилось в паническое бегство через пустыню, воины бежали заодно с перепуганными мирными жителями, а их неумолимо преследовала конница Скобелева.
Началась резня: победители мстили туркменам за предыдущее поражение. Не щадили ни маленьких детей, ни стариков. Всех беспощадно рубили российские сабли. В пустыне погибло, как считается, 8000 беглецов. Еще 6500 тел лежали в крепости. «Все вокруг было завалено трупами, — сообщал позднее некий армянский переводчик своему британскому приятелю. — Я сам видел младенцев, заколотых штыками или порубленных на куски. Многих женщин перед смертью изнасиловали». Целых три дня, прибавлял он, солдаты с позволения Скобелева пьянствовали, насиловали, грабили и убивали. В свое оправдание генерал впоследствии заявлял: «Чтобы мир был продолжительным, врага следует изничтожать крепко. Чем сильнее его прищемишь, тем дольше он будет сидеть тихо». Это, утверждал Скобелев, куда надежнее умиротворяет беспокойных соседей, чем традиционный британский способ, примененный тем же Робертсом в Кабуле: публичное повешение главарей порождает ненависть, но не внушает страх. Туркмены, которые почти два столетия грабили русские караваны, нападали на пограничные посты и обращали подданных царя в рабство, больше не должны были доставлять неприятностей. Собственные потери Скобелева составили 268 человек убитыми и 669 ранеными. Среди погибших оказались генерал, два полковника, майор и десять младших офицеров. Сорок офицеров были ранены. По слухам, впрочем, потери Скобелева были значительнее, но русские, как говорили, всегда преуменьшали собственные потери и преувеличивали потери врага[128].
Что касается таинственного полковника Стюарта, тот поспешно покинул Махомадабад, свою резиденцию на границе, едва до него дошли известия о падении Геок-Тепе. Узнав о штурме, он первым делом уведомил британскую миссию в Тегеране. Пусть его поездка на границу и не была одобрена, теперь ему со стороны Министерства иностранных дел ничто не угрожало, поскольку он уже находился на пути домой. На обратном пути в Тегеране он и вовсе посетил британскую миссию, где поделился своими сведениями с послом, от которого ранее старался улизнуть. В опубликованных много лет спустя заметках о событиях той поры под названием «По Персии под чужой личиной» Стюарт чрезвычайно осмотрительно писал о своем опыте и о скитаниях под видом армянского торговца лошадьми. Архив тегеранской миссии, находящийся в настоящее время в лондонской Индийской библиотеке, не содержит никаких дополнительных сведений. Не подлежит сомнению одно: тайная и запретная (может быть, может быть) деятельность Стюарта ничуть не повредила его карьере. Через несколько месяцев он вернулся на персидскую границу, уже сотрудником миссии, в причудливой должности особого уполномоченного.
Победитель при Геок-Тепе генерал Скобелев оказался менее удачлив. В связи с протестами Европы по поводу резни «невинных» туркмен царю пришлось снять его с должности и отправить в Минск — не то чтобы в захолустье, но явно не подходящее место для боевого генерала. Официально это сделали для того, чтобы успокоить европейское общественное мнение. Однако, по некоторым утверждениям, на самом деле состоялась замаскированная отставка. Санкт-Петербургу не нравилось, что Скобелев одержим собственным величием и явно лелеет политические амбиции. Например, он предложил канцлеру Германии Бисмарку, которого поносил как величайшего противника России, сойтись на дуэли перед строем войск до смертельного исхода. Словом, Скобелева, который познал успех, определенно хотели поставить на место, и военачальник, которому не исполнилось еще и сорока лет, утратил все шансы на дальнейшие успехи, только ради которых и жил. Его начали терзать кошмары: видения кончины в постели, а не на поле битвы. Через год после победы при Геок-Тепе кошмары воплотились наяву: генерал скончался от сердечного приступа, случившегося, как шептались, при посещении московского борделя.
Захват Геок-Тепе сам по себе не вызвал неуместной тревоги ни в Лондоне, ни в Калькутте (разве что среди записных русофобов). Эта крепость с глинобитными стенами не представляла большого стратегического значения. Кроме того, ее захват не стал полной неожиданностью. Считалось, что «туркмены — похитители людей» сами ответственны за немалые человеческие страдания и получили по заслугам, но вот последующее избиение их жен и дочерей повсеместно осуждалось как омерзительная и бессмысленная расправа. Британцев по-настоящему беспокоило, двинутся ли русские дальше на восток, к Мерву, откуда очень легко осуществить бросок в Афганистан и занять Герат. Санкт-Петербург, пока не готовый к дальнейшей экспансии, был прекрасно осведомлен об этих британских опасениях и страшился превентивного удара со стороны Лондона — с захватом Герата и, как требовали некоторые «ястребы», с покорением Мерва. Чтобы рассеять британские опасения, русские предоставили заверения в том, что не намерены далее утверждаться за Каспием и уж точно даже не смотрят в направлении Мерва. «Мы не только не хотим идти туда, — объяснял заместитель министра иностранных дел Николай Гирс, — мы счастливы тому, что ничто нас к тому не принуждает». В личном письме британскому послу лорду Дюфферину[129] царь Александр добавил от себя, что издал указ об окончательном прекращении расширения границ империи. Британцы не догадывались, что очень скоро Александр погибнет — будет взорван бомбой террориста по дороге в Зимний дворец с войскового смотра.
Надежды на то, что русские наконец откажутся от своей наступательной политики в Центральной Азии, уподобясь британцам, значительно окрепли после двух откровенно примирительных шагов, предпринятых в ту пору. Во-первых, была мирно проведена в своей большой части прежде не установленная граница с Персией, от Каспийского моря до точки далеко к востоку от Геок-Тепе, хотя восточнее границы все еще не существовало. Здесь располагался Мерв, номинально принадлежащий Персии, но на самом деле подвластный туркменам. Во-вторых, русские — крайне неохотно, по общему признанию, — ушли из Кульджи, города к северо-востоку от Кашгара, который вернулся под управление Китая. Если не считать продажи Аляски в 1867 году за 7 миллионов долларов Соединенным Штатам Америки (Санкт-Петербург счел, что эти земли невыгодны экономически и трудно обороняемы), русские никогда раньше нигде не спускали свой флаг. Город Кульджа и его окрестности, напомню, были захвачены Россией десять лет назад, дабы не допустить (так, по крайней мере, утверждали в Санкт-Петербурге) дальнейшего расширения владений Якуб-бека. В целом захват города был вполне оправдан, поскольку Кульджа — Или[130], как говорили китайцы, — стерегла важные стратегические пути, ведущие в Россию. Впрочем, вопреки предыдущим обещаниям вернуть город, когда Пекин прогонит Якуб-бека из Синьцзяна, Санкт-Петербург не сдержал слово, из-за чего разгорелся долгий и ожесточенный дипломатический конфликт.
Весной 1880 года китайцы пригрозили вернуть Кульджу силой и начали собирать войско. Русские, не имея ни желания, ни возможностей затевать войну с Китаем, сочли — в соответствии с вековой политикой максимальных приобретений при минимальном риске — разумным уступить, заодно обвинив британцев, якобы стоявших за неожиданной воинственностью Пекина. По соглашению, подписанному в следующем году, русские соглашались вернуть Кульджу при условии сохранения прав на небольшую территорию к западу от города и получения от китайцев немалого «оккупационного выкупа» на охрану этой территории. Вообще, для русских отступление перед азиатскими угрозами было чем-то беспрецедентным. «Китай, — заявил лорд Дюфферин, — принудил Россию к тому, чего она никогда не сделала бы прежде, заставил исторгнуть территорию, которую она однажды поглотила».
Быть может, все это воспринималось Гладстоном и его кабинетом как залог будущих добрых намерений Санкт-Петербурга в Центральной Азии, но очень скоро наступило отрезвление. Несмотря на торжественные клятвы по поводу Мерва, стали в строжайшей тайне разрабатываться планы по захвату оазиса. Среди приглашенных на коронацию Александра III, вступившего на престол после убийства отца, оказалось множество туркменских старейшин из Мерва. Цель их приглашения состояла в том, чтобы напомнить о военном могуществе России и убедить в бесполезности сопротивления. Этот ход сработал. Пораженные великолепием и пышностью церемонии, парадом с участием многочисленных пехотинцев, конницы и артиллерии, туркмены вернулись в цитадель Мерва в искреннем убеждении, что выступать против русского царя — безумие. А туземные агенты принялись распространять по окрестностям слухи, что британцы покинули Афганистан по приказу царя. Никто на земле, говорили они, даже королева Виктория, не смеет спорить с русским царем, так что любые надежды туркмен на помощь британцев напрасны.
Посеяв таким образом семена сомнения среди туркмен, русские решили еще заслать в Мерв лазутчика, дабы тот изучил настроения на месте. Кое-кто полагал, что туркмены, памятуя об участи Геок-Тепе, не станут сражаться и безропотно покорятся, оказавшись лицом к лицу с русскими войсками. Но в том случае, если они все же решатся на сопротивление, тщательное изучение обороны Мерва будет очень кстати. Это крайне опасное предприятие в классическом духе Большой игры требовало от исполнителя исключительной храбрости. В распоряжении властей имелся идеальный кандидат — лейтенант Алиханов.
В феврале 1882 года груженный товарами туркменский караван приближался к Мерву с запада. Возглавлял его почтенный туземный торговец, тайно симпатизировавший русским, а вокруг ехали полдюжины вооруженных всадников, тоже все туркмены. Еще двое, оба с виду туземные торговцы, держались чуть в стороне. На самом деле это были русские офицеры: старший — не кто иной, как Алиханов; а младший — молодой казачий есаул — вызвался его сопровождать. Алиханов, мусульманин из аристократического кавказского рода, многократно отличался доблестью на полях сражений. Он дослужился до майора и состоял при штабе великого князя Михаила, наместника Кавказа. Вспыльчивый, как многие кавказцы, он вызвал на дуэль и убил высокопоставленного чиновника. Суд чести разжаловал его в рядовые. Постепенно он искупил вину храбростью и ратными подвигами и был снова произведен в лейтенанты. Он знал, что в случае удачного выполнения этого задания ему почти наверняка вернут прежний чин.
Караван вступил в Мерв ночью, чтобы к русским не слишком присматривались. В городе хватало старейшин, благожелательно относившихся к влиянию царя и одобрявших присоединение Мерва к империи. Их заранее предупредили о прибытии Алиханова. После обмена приветствиями договорились на следующее утро объявить, что два торговца из России приехали в Мерв с намерением наладить регулярные поставки товаров на местные базары караванами из ближайшего российского поселения — Асхабада (ныне Ашхабад). Разумеется, тут имелся некий рискованный момент, но Алиханов полагал, что иначе нельзя. Весть о присутствии русских в городе разлетелась мгновенно, и срочно созвали совет всех местных старейшин и знати. Алиханову со спутником велели предстать перед горожанами в большой палатке. Тут-то и пригодилось мусульманское вероисповедание Алиханова: от единоверца большинство туркменских старейшин согласилось принять щедрые российские дары. Далее Алиханов обратился к ним со страстной речью, подробно объяснил цель своего прибытия и испросил разрешения предложить русские товары городским торговцам.
Когда один из старейшин заявил, что сначала должны все обсудить между собой власти, Алиханов резко возразил. «Вы хотите, чтобы мы вернулись домой? — спросил он насмешливо. — Уж поверьте, мы не настолько нуждаемся в деньгах, чтобы тратить время впустую на разъезды. Если сейчас мы удалимся, больше вы нас никогда не увидите». Эта смелая стратегия, судя по реакции старейшин, сработала. Алиханов вынудил их оправдываться, но успех следовало поскорее закрепить. «Вы собираете совет всякий раз, когда прибывает караван, или только ради русских?» — спросил он. После длительной паузы один из вождей ответил: «В пустыне между Мервом и ближайшими русскими поселениями бесчинствуют разбойники. Мы не хотим, чтобы что-то нехорошее случилось с купцами великого русского царя». Алиханов разъяснил, что вооруженный конвой русских караванов даст отпор любым разбойникам, у которых хватит глупости на них напасть. Санкт-Петербургу нужны гарантии безопасности в самом Мерве.
На этом доводы туркмен закончились. Алиханов же, заметив, что среди старейшин нет единства, решил не упускать достигнутого преимущества. Если нашей торговле помешают, сказал он, мы немедленно соберем свои товары и уедем. Кто знает, как новый царь, который в настоящее время к туркменам расположен, отнесется к известию о подобном повороте событий? Наверняка царь сильно рассердится. Это было уже чересчур для старейшин, прекрасно помнивших разгром под Геок-Тепе. Последовало горячее обсуждение, после которого Алиханову сказали, что ему всегда рады, что он может торговать и, если пожелает, хоть навсегда остаться в Мерве. «На все воля Аллаха, — рассмеялся Алиханов, боясь показаться неблагодарным. — Двух или трех дней будет достаточно, чтобы понять, хороша ли торговля». Они задержались в Мерве на две недели — вполне достаточно, чтобы Алиханов и его товарищ-казак, прогуливаясь ежедневно рано утром, когда большинство туркмен еще спали, осторожно осмотрели оборонительные сооружения города. Когда же караван собрался в обратный путь, выбрали другую дорогу, чтобы и ее нанесли на карту.
По возвращении Алиханову поручили подготовку к захвату Мерва — желательно мирному. Многие туркменские вожди все еще были враждебны к России и яростно противились подчинению власти царя. Согласие на продажу российских товаров вовсе не следовало принимать за капитуляцию. Умело используя туземную агентуру и личные контакты, которыми он обзавелся за время пребывания в Мерве, Алиханов продолжал интриговать против «антироссийской фракции» среди туркменских старейшин, постепенно лишая их влияния. В феврале 1884 года он доложил начальству, что все готово. Обстоятельства складывались удачно: британское правительство пристально наблюдало за событиями в Судане, где вспыхнула священная война, так что Гладстону сейчас было не до противостояния с Россией в Центральной Азии — в Санкт-Петербурге об этом догадывались.
Первым шагом русских стал захват оазиса Теджент в восьмидесяти милях к западу от Мерва. Этот оазис уже захватывали, но на короткий срок, а потому туркмены ничуть не встревожились. В конце концов, с самого падения Геок-Тепе русские не доставляли никаких неприятностей, если ты сам проявлял осторожность, не нападал на их караваны и не давал ни малейшего повода к войне. Первые подозрения закрались, когда Алиханов, которого они считали простым торговцем, появился у городских ворот в мундире российской императорской армии и в сопровождении эскадрона казаков. С ним прибыли многие вожди и знатные люди, успевшие принести присягу на верность царю. Собрав всех старейшин города, Алиханов посоветовал сдаться. Мол, в оазисе Теджент, откуда он только что прибыл, стоят передовые части многочисленной и снабженной артиллерией армии, которая уже в пути. Если туркмены добровольно согласятся стать подданными царя, никто не станет размещать в Мерве русский гарнизон. В худшем случае назначат наместника, который прибудет с несколькими приближенными и охраной. В противном же случае может повториться, например, история Геок-Тепе. Некоторые туркмены заговорили было о сопротивлении, но большинство вождей к тому времени давно устало сражаться. В других областях племена покорились и помочь не могли, британцам совсем не до туркмен, а страх перед русскими слишком велик. После споров и мучительных препирательств прежде гордые туркмены, повелители закаспийских земель, согласились сдать свою столицу и подчиниться власти Санкт-Петербурга.
Телеграфируя новости царю Александру III, губернатор этой области сообщал: «Имею честь доложить вашему величеству, что ханы четырех племен мервских туркмен, каждое в 2 тысячи шатров, сегодня официально принесли присягу на верность вашему величеству». Это было сделано «с осознанием неспособности управлять самостоятельно и в убеждении, что только могучая длань вашего величества может обеспечить Мерву порядок и процветание». Вскоре войсковая колонна из Теджента вошла в Мерв и заняла городскую цитадель. Благодаря смелой и не слишком щепетильной дипломатии Алиханова российская победа вышла совершенно бескровной и почти ничего не стоила. По личному распоряжению царя Алиханову немедленно вернули чин майора, а награды, отнятые трибуналом, вновь засияли на его мундире. Вскоре Алиханов получил чин полковника, а со временем стал губернатором города, который фактически своими руками преподнес царю и родине[131].
На следующий день после того, как Александру доложили об успехе, то есть 15 февраля, новость о взятии Мерва как бы между прочим сообщил британскому послу Николай Гирс, ставший к тому времени министром иностранных дел. Британцы прекрасно понимали, что Санкт-Петербург, несмотря на неоднократные заверения, обманул их по всем статьям. Вновь русские поставили на то, что либералы Гладстона не пойдут дальше бесполезных протестов, даже перед лицом совершившегося факта, — и вновь не прогадали. Нельзя сказать, что новость застала британское правительство, поглощенное грандиозным кризисом в Судане, совсем уж врасплох. Годом ранее министр иностранных дел лорд Гренвилл извещал королеву Викторию, что русские «прощупывают пути к границе Афганистана». А всего за месяц до сдачи Мерва высокопоставленный чиновник Форин-офиса предупреждал, что восстание в Судане «идет на пользу русским, поскольку оно на руку любому врагу нашей страны».
Зато для русофобов капитуляция Мерва стала почти таким же триумфом, как для самих русских, поскольку она в точности соответствовала их прогнозам. Генерал Робертс, вскоре ставший главнокомандующим Индийской армией, оценивал действия России как «самый важный шаг, когда-либо предпринятый русскими на пути к Индии». Недолго осталось до того времени, сулил он «ястребам», когда «казаки будут купать своих лошадей в водах Инда». Даже правительству пришлось признать, что захват Мерва угрожает Индии сильнее, чем покорение русскими Бухары, Хивы и Коканда. Если между покоренными ханствами и границами Индии лежали обширные горные хребты и пустыни, то на пути к Инду из Мерва через Герат и Кандагар не было никаких препятствий. Кроме того, теперь, когда покорились закаспийские туркмены, уже никто не мешал царским войскам на Кавказе и в Туркестане действовать против Индии совместно, под единым командованием. Мало того, русские начали строить железную дорогу в восточном направлении — от Каспия к Мерву. Эта дорога призвана была надежно связать между собой гарнизонные города и оазисы Средней Азии, а также по ней можно было перебрасывать войска к афганской границе.
Терпению и доверчивости пришел конец, и британское правительство сочло необходимым снова напомнить Санкт-Петербургу о нарушенных обещаниях и мнимых заверениях, которые предваряли захват Мерва. В длинном меморандуме Министерство иностранных дел обвиняло Россию в циничном игнорировании многократных заявлений царя и его министров. Опустив вопрос о нарушенных обещаниях, русские ответили, что вовсе не помышляли о присоединении Мерва, что это случилось-де по желанию самих туркмен, которые захотели, во-первых, покончить с местной анархией, а во-вторых, приобщиться к благам цивилизации. При этом Санкт-Петербург, исполнив задуманное, явно стремился сгладить возможную напряженность. Чтобы не допустить впредь повторения чего-то подобного, было предложено встретиться в дружеской обстановке и установить постоянную границу между северным Афганистаном и центральноазиатскими владениями России. Словно забыв, что русским доверять нельзя, британский кабинет министров счел, что любая договоренность с Санкт-Петербургом лучше ее отсутствия. Исходили из убеждения, что после официально заключенного договора любое нарушение границы со стороны России будет расцениваться как враждебный акт против Афганистана. Поскольку, по соглашению с Абдуррахманом, Великобритания несла ответственность за внешнюю политику Афганистана, такой шаг равнялся объявлению войны империи. Значит, русские — по крайней мере, в этом был убежден кабинет — дважды хорошо подумают, прежде чем предпринять что-либо в отношении Герата.
После длительной официальной переписки с обсуждением множества скользких вопросов наконец решили, что представители обеих стран (иначе — Совместная афганская пограничная комиссия) 13 октября 1884 года встретятся в оазисе Саракс, в отдаленной и пустынной области к юго-западу от Мерва, где соприкасаются Афганистан, Персия и закаспийские территории. Задача комиссии состояла в том, чтобы научными методами раз и навсегда промаркировать границу, тем самым отменив действие старого договора 1873 года, по которому линию границы просто провели на карте — очень и очень приблизительно. Но русские как будто не слишком спешили приступить к работе. После череды задержек, включая явно «тактическую» болезнь их главного специального уполномоченного генерала Зеленого, настала суровая среднеазиатская зима, которая не позволила — так утверждали русские — генералу со свитой добраться до назначенного места раньше весны. Главный британский специальный уполномоченный генерал сэр Питер Ламсден умудрился прибыть на встречу вовремя — и обнаружил в тех краях все признаки российской военной активности. Сомнений относительно цели этой активности ни у кого не возникало. Что бы там ни думали в Санкт-Петербурге, русские военные были решительно настроены еще до начала работы комиссии отодвинуть южную границу с Афганистаном как можно ближе к Герату. Они полагали, что Лондон — с либералами у власти и в условиях, когда британские войска глубоко увязли в Судане, — не захочет начинать другую войну из-за ничтожного клочка в пустыне на задворках Азии.
Что ж, им предстояло убедиться, что на сей раз они просчитались.