Тот факт, что зондеркоманда R начала уничтожение еврейских депортированных вскоре после возвращения Хоффмайера из Бухареста, указывает не только на координацию массовых расстрелов с румынами, но и на то, что ко второй неделе января 1942 года он, вероятно, получил из Берлина необходимое разрешение на проведение этой операции. В течение нескольких дней подразделения «Зельбстшутц» из районных командований в Лихтенфельде, Раштатте и Вормсе начали уничтожение еврейских депортированных в сотрудничестве с местными румынскими властями. Воссоздать отдельные эпизоды расстрелов в каждом из трех районных подразделений невозможно как из-за большого количества вылазок, в которых участвовали формирования «Зельбстшутц», так и из-за ограниченности послевоенных следственных материалов. С января по апрель 1942 года отряды фольксдойче в этих трех районных командованиях провели десятки отдельных операций, число жертв в которых варьировалось приблизительно от 150 до 1 000 человек. В отсутствие военной документации, которую зондеркоманда R, по всей вероятности, вела нерегулярно и уничтожила к концу войны, зафиксировать точные масштабы каждого эпизода невозможно. Более того, послевоенные показания подозреваемых и выживших, данные западногерманским и советским следователям, содержат самые подробные сведения о расстрелах. Однако эти данные имеют два существенных недостатка.

Во-первых, в таких свидетельствах редко проводится четкое различие между отдельными операциями. Во-вторых, даже исторически ценные детали в них часто определяются направленностью допросов. В итоге сложилась неравномерная географическая картина: о действиях отрядов, подчиненных Хартунгу, известно гораздо больше, чем о «Зельбстшутц» из соседних районов Лихтенфельда и Вормса в силу их более раннего участия в расстрелах в Богдановке. Учитывая этот дисбаланс в источниках и тот факт, что все три формирования действовали схожим образом, в дальнейшем описание сосредоточено на преступлениях «Зельбстшутц» в зоне районного командования XI в районе Раштатта – в качестве общего обзора участия зондеркоманды R во второй фазе массовых расстрелов евреев в сельской Транснистрии.

Как и в других районных подразделениях, массовые расстрелы, организованные «Зельбстшутц» районного командования XI в январе и феврале 1942 года, стали заключительным этапом процесса уничтожения, начавшегося с румынских депортаций из лагерей и гетто на окраинах Одессы. Целью румынских депортаций в начале 1942 года было не просто удалить евреев из стратегически важного района вокруг Одессы, но и сделать все возможное, чтобы как можно меньше евреев добрались до пунктов назначения в сельских районах. Ослабленные и часто зараженные тифом из-за условий содержания, созданных румынскими надзирателями, еврейские заключенные еще до депортации находились в крайне уязвимом физическом состоянии. Перевозка в Березовку в переполненных, плохо проветриваемых и неотапливаемых товарных вагонах в исключительно морозном январе 1942 года, когда температура опускалась до –35 градусов Цельсия, лишь усугубила положение депортированных[546]. По прибытии в Берёзовку румынские жандармы и их украинские пособники выгружали выживших и гнали их по круговым маршрутам пеших марш-бросков, преследуя цель умертвить их голодом и переохлаждением. Отсутствие одежды у депортированных удивляло даже некоторых из предполагаемых убийц. Один из предполагаемых членов «Зельбстшутц» после войны вспоминал, что депортированные были «частично без обуви, в лохмотьях и совершенно изможденные физически»[547]. Как и в Богдановке в конце 1941 года, во время этих «маршей смерти» румынские власти систематически запрещали местным жителям передавать еврейским заключенным пищу и воду[548]. Пособники, действовавшие под румынским командованием, либо бросали тех, кто не мог продолжать путь, либо убивали их на месте. Позже местные фольксдойче вспоминали, как вдоль дорог лежали трупы[549]. Так, еще до передачи своих заключенных «Зельбстшутц», румынские власти создавали заведомо смертельные условия.

Остается неясным, начали ли отряды «Зельбстшутц» под командованием Хартунга массовые расстрелы в районе командования XI одновременно с аналогичными акциями в районных командованиях XIV (Вормс) и XX (Лихтенфельд) или немного позже. Однако, судя по всему, сразу после завершения массовых убийств в лагере Богдановка Хартунг и его немецкие подчиненные практически немедленно направили своих фольксдойче-ополченцев на расправу над вновь прибывшими еврейскими заключенными[550]. Хотя Хартунг и его окружение применяли и даже совершенствовали отработанную в совхозе «Богдановка» тактику убийств, новая волна румынских депортаций поставила перед районным командованием XI новые задачи. В отличие от ситуации в Богдановке, где жертвы «Зельбстшутц» были сосредоточены в одном месте и зондеркоманде R оставалось лишь направить туда своих палачей, еврейских депортированных, прибывавших в район XI под охраной румын, в начале 1942 года нужно было перехватывать, несколько дней удерживать под стражей, транспортировать к заранее выбранному месту убийства и лишь затем расстреливать. Несмотря на масштаб расстрелов в лагере Богдановка, последующие убийства, организованные «Зельбстшутц» в районе XI, были гораздо более сложными в логистическом плане и потребовали значительных людских ресурсов от Хартунга и его штаба.

Немецкий персонал районного командования XI ответил на эти вызовы увеличением числа фольксдойче-ополченцев, задействованных в расстрельных операциях. Если в Богдановке Хартунг мобилизовал около шестидесяти бойцов, то в рамках последующих операций он привлек уже более 250 членов «Зельбстшутц»[551]. На раннем этапе, в Богдановке, Хартунг и его подчиненные черпали кадры из поселений фольксдойче вдоль Буга и, судя по воспоминаниям, чаще всего задействовали молодых этнических немцев. Чтобы перехватывать румынские еврейские колонны, которые могли появиться в любом месте его зоны ответственности, Хартунг задействовал ополченцев из всех крупных немецких поселений. Иногда он призывал всех трудоспособных мужчин призывного возраста в том или ином населенном пункте. Массовые расстрелы, осуществляемые зондеркомандой R в начале 1942 года, потребовали беспрецедентной степени вовлеченности фольксдойче – как прямой, так и косвенной – в холокост.

Если германские и румынские власти и координировали депортации в зону командования XI, то делали это крайне неэффективно. Депортированные евреи прибывали под охраной румын и украинцев – зачастую к удивлению местных фольксдойче – в Раштатт, его дочернее поселение Кляйн-Раштатт, Градовку[552], Михайловку, Мюнхен и совхоз «Ной-Америка»[553]. Всадники из числа фольксдойче сообщали Хартунгу и его штабу в Раштатте о прибытии каждой колонны, и немецкий персонал районного командования XI спешно передвигался между населенными пунктами, чтобы перехватить депортированных, собрать местных ополченцев и начать убийства[554]. В отличие от операций зондеркоманды R в совхозе «Богдановка», второй этап убийств характеризовался спешными переходами по заснеженной замерзшей местности.

После перехвата колонн еврейских депортированных под охраной румын ополченцы районного командования XI заключали захваченных в импровизированные тюрьмы на несколько дней до момента их убийства. Как и в совхозе «Богдановка», здания бывших колхозов переоборудовались в места заключения, охранявшиеся часовыми из числа «Зельбстшутц»[555]. С целью предотвращения распространения тифа помещения подбирались на некотором удалении от ближайших поселений фольксдойче[556].

Для Хартунга и его подчиненных временное заключение преследовало две цели. Во-первых, оно позволяло штабу командования XI собрать критическую массу как жертв, так и исполнителей. Хартунг и его коллеги, получившие в Богдановке урок рационального расходования людских ресурсов, знали, что крупная операция по уничтожению заключенных требует меньше затрат по сравнению с серией мелких, особенно в зимних условиях. Румынские жандармы и их украинские помощники часто доставляли небольшие группы по 50–100 евреев из Березовки в район XI[557]. Так как расстреливать такие группы по прибытии было нецелесообразно, отряды «Зельбстшутц» собирали заключенных из нескольких колонн, прежде чем приступать к расстрелу. Задержка также давала время, чтобы собрать дополнительные силы из соседних немецких поселений. Иногда штаб командования XI приказывал местным фольксдойче доставить заключенных из одной тюрьмы в другую – пешком, на санях или в повозках – чтобы выровнять соотношение между числом жертв и палачей[558]. Краткосрочное заключение позволяло оптимизировать массовые убийства и рационализировать использование людских ресурсов.

Во-вторых, что не менее важно с точки зрения палачей, временное заключение создавало возможность для грабежа. Ополченцы из числа фольксдойче, охранявшие такие тюрьмы, нередко обещали евреям свободу в обмен на ценности[559]. Зондеркоманда R заимствовала эту практику у румынских властей, действовавших в лагере Богдановка, где Исопеску продавал хлеб умирающим от голода заключенным по грабительским ценам, чтобы выжать из них последние остатки имущества перед смертью. Инициатива к воровству исходила от самого командования XI, которое активно обогащалось за счет ограбления жертв. Жажда золота у Хартунга и его подчиненных была хорошо известна местным жителям. По словам предполагаемого участника «Зельбстшутц» из Раштатта Эугена А., «они всегда охотились за еврейским золотом»[560]. Алчность не прекращалась даже после завершения расстрелов. Семнадцатилетний житель Раштатта Йозеф Ф. вспоминал: «Я видел, как эсэсовцы снимали кольца с пальцев жертв и перерывали ту мизерную еду, что они принесли с собой, – ведь те, кто раньше сталкивался с подобным, знали, что некоторые евреи запекали золотые монеты в лепешки»[561]. По воспоминаниям другого жителя Раштатта, шкаф в кабинете Хартунга был набит ювелирными изделиями и золотыми монетами, отобранными у жертв[562]. Позднее Хартунг передал многие из этих предметов своей жене «на черный день», а также подарил секретарше при расставании в берлинском гаулайтунге в апреле 1945 года[563]. В одном из самых мрачных эпизодов послевоенного следствия в ФРГ жена Хартунга передала следователям обручальное кольцо с гравировкой 1933 года, которое он вручил ей на прощание, – кольцо носила их дочь вплоть до середины 1960-х годов[564].

Хартунг не был одинок в своей жадности. Добыча командования XI была столь велика, что ее часть передавалась начальству в Ландау. Один из сослуживцев Хартунга свидетельствовал, что «огромное количество золотых рублей, часов, колец и цепочек» было отправлено в штаб[565]. Кроме того, местные командиры, включая Хартунга, пересылали золотые зубные коронки, что позволило зубному технику подразделения Ниснеру[566] открыть собственную практику[567]. В своем кабинете в Ландау он плавил как коронки, так и десятирублевые монеты, используя их в качестве стоматологического золота для немецкого персонала зондеркоманды R[568]. От офицеров СС до медсестер из Красного Креста – все пользовались возможностью бесплатно поправить зубы[569]. Казначей подразделения, обершарфюрер СС Фридрих Маркс, хранил оставшиеся ценности, не нужные технику, в большом деревянном сундуке, который зондеркоманда R отправила Эллермайеру в Берлин при отступлении в 1944 году[570]. Несмотря на постоянные немецкие жалобы на румынскую коррупцию, для зондеркоманды R грабеж стал одновременно стимулом и вознаграждением за убийства.

Впрочем, не только немецкий персонал наживался на массовых убийствах. Когда местные отряды «Зельбстшутц» собирали достаточное число еврейских узников в своих импровизированных тюрьмах, они вызывали немецких командиров – как правило, лично Хартунга – для организации казни[571]. Сторожа «Зельбстшутц» сопровождали группы евреев к заранее выбранным местам расстрела. Там немецкие часовые приказывали жертвам раздеться до нижнего белья и сдать одежду, обувь и оставшиеся личные вещи[572]. Ополченцы, получившие добычу, иногда делили ее прямо во время казней[573]. Хартунг поощрял воровство среди фольксдойче[574]. Ополченцы стремились заполучить то, что считали предметами роскоши, – кожаную обувь, золотые монеты, костюмы и даже женское белье[575]. Масштаб грабежа был настолько велик, что Хартунг не успевал раздать все своим палачам и хранил излишки на складе в Раштатте. Франц Ф., живший рядом с этим складом, описывал его так: «На соседней ферме находился коровник размером примерно 10 на 8 метров, полностью забитый одеждой от убитых [евреев]. Дежурный из „Зельбстшутц“ охранял это помещение ночью. Перед сараем на поле валялись фотографии и документы жертв, которые подбирали дети и играли с ними»[576]. Чтобы не упустить спрятанных ценностей, Хартунг поручил двум пожилым фольксдойче просматривать вещи в поисках спрятанных драгоценностей[577]. Все, что не представляло наибольшую ценность и не передавалось в магазины, по распоряжению Хартунга раздавалось местным фольксдойче[578]. В районе командования XI жажда наживы во многом определяла степень участия как немецких, так и местных исполнителей в холокосте.

Хартунг и его немецкие подчиненные инструктировали ополченцев из числа фольксдойче убивать евреев одним из двух способов. Первый опирался на тактику, разработанную его командованием в ходе операций в лагере Богдановка, а второй был попыткой устранить выявленные в тех действиях недостатки. Вначале ополченцы из командования XI сопровождали своих жертв от сараев, в которых тех держали, к ямам для расстрелов вблизи Раштатта. Так называемая кадавр-яма, ранее использовавшаяся местными жителями для сброса туш павших коров, находилась примерно в двух километрах от Раштатта и не требовала значительных земляных работ[579]. «Зельбстшутц» также раскапывал естественные углубления, чтобы придать могиле нужную глубину[580]. На месте казни ополченцы из командования XI отбирали нескольких еще сохранявших физическую выносливость мужчин-евреев, чтобы заставить их разжечь костер в яме с помощью бензина и соломы[581]. Жертв принуждали раздеться и отдать оставшееся имущество. Затем члены «Зельбстшутц» расстреливали группы по 5–20 человек, целясь в основание черепа[582]. Еврейские подневольные рабочие из числа заключенных сбрасывали тела в костер. Пока одна группа ополченцев стреляла, другая подводила к яме следующую группу жертв – процедура продолжалась до тех пор, пока не были убиты все заключенные, за исключением тех, кто обслуживал огонь. Затем этих рабочих также расстреливали, а их тела сжигали, прежде чем палачи возвращались домой с награбленным у убитых имуществом[583].

Николаус Р., житель Раштатта и подозреваемый участник «Зельбстшутц», впоследствии описал одну из операций по расстрелу: «В Раштатте около 500–600 евреев содержались в коровнике на развилке дорог к Мюнхену и Ной-Раштатту (Кляйн Раштатт)… С расстояния примерно 600 метров я наблюдал, как сотни [евреев] расстреливали на холме к северу от Раштатта. Я видел, что этих людей заставляли раздеваться догола. Их подводили к специально вырытой яме и расстреливали. Когда ветер дул в нужном направлении, стоны и крики этих людей были слышны отчетливо. Массовые казни в этом месте продолжались много дней, и каждый раз расстреливали по нескольку сотен евреев. Однажды вечером после казни я стоял возле ямы и увидел, что она была размером 5×6 метров и глубиной 15 метров. Внутри была устроена какая-то решетка, под которой постоянно горел огонь. Жертвы падали на решетку и сгорали. В яме отчетливо были видны обугленные человеческие останки»[584].

Несмотря на почти конвейерный характер массовых казней, ополченцы периодически не добивали всех жертв и сталкивались с выжившими. Как продолжал Р., «пока я стоял у ямы с группой людей, оттуда выскочил совершенно голый еврей и попытался убежать. [Георг Е., местный ополченец] закричал в сторону штаба „Зельбстшутц“, что тут все еще бегают евреи… Примерно через десять минут появился Эуген Г. [еще один ополченец] с винтовкой. На земле лежал снег, и еврей не смог уйти далеко – он изнемог и лег. Он встал на колени и стал умолять сохранить ему жизнь. Георг Е. взял у Г. винтовку и застрелил еврея на месте. Затем Е. и Г. обвязали ему шею ремнем, протащили метров пятьдесят до ямы и сбросили тело внутрь»[585].

В другом случае, перебирая одежду своих жертв, ополченцы из Раштатта обнаружили в украденном рюкзаке живого младенца. По словам одного из свидетелей из числа этнических немцев, «один из присутствовавших эсэсовцев сказал, что собирается застрелить ребенка или забить его до смерти, на что его коллега ответил, что не стоит утруждаться – лучше бросить его живым в костер, что он и сделал»[586]. Во время еще одной казни одному из евреев удалось вырваться, обезоружить одного из палачей и ранить ополченца в ногу, прежде чем его убили другие члены «Зельбстшутц»[587]. Массовые расстрелы возле Раштатта представляли собой жестокие и порой опасные действия, требовавшие от исполнителей проведения «зачисток» даже после завершения основных казней.

Во время первых расстрелов под Раштаттом подчиненные Хартунга применяли те же тактики, что ранее в лагере Богдановка. Однако в других частях районного подразделения XI процедуры были адаптированы в связи с дефицитом боеприпасов, с которым столкнулась зондеркоманда R. Хотя менее чем за месяц около ста ополченцев «Зельбстшутц» в Богдановке убили, возможно, до 25 000 евреев, при этом они израсходовали чрезвычайно большое количество патронов. Зондеркоманда R была плохо оснащена и снабжена для ведения подобных – тем более столь масштабных – операций. Структура, изначально созданная для мобилизации фольксдойче юга Украины, снабжала своих немецких сотрудников только стрелковым оружием для самообороны[588]. Чтобы вооружить «Зельбстшутц» – шаг, которого, по-видимому, не предусматривали в планах Фольксдойче Миттельштелле, – зондеркоманда R выдала старые охотничьи ружья (некоторые были конфискованы у местного не немецкого населения), а также разнородное трофейное советское вооружение[589]. Некоторые образцы были настолько изношены, что руководство предписывало подчиненным проверять и изымать неисправные единицы[590]. Оружия не хватало, поэтому ополченцы часто делили винтовки между собой, получая их по записи из местных арсеналов[591]. Там, где винтовок не было, бойцам выдавали дубинки[592]. Дефицит боеприпасов также ограничивал обучение «Зельбстшутц» стрельбе[593]. Отсутствие инструктажа по технике безопасности приводило к несчастным случаям[594], и после ряда инцидентов Зиберт издал строгие указания по обращению с оружием[595]. «Зельбстшутц» в составе зондеркоманды R был ограничен не только в боеприпасах, но и в навыках обращения с оружием.

В первые дни операции в Богдановке у бойцов Хартунга, как вспоминал один из них, было достаточно трофейных винтовок и патронов. Казалось, что запасы бесконечны – патроны носили в карманах и ящиках[596]. Источник этих запасов точно неизвестен. Учитывая хронический дефицит вооружения в структуре, маловероятно, что районное подразделение XI располагало таким арсеналом самостоятельно. Возможно, Хартунг получил оружие и боеприпасы со складов трофеев в Ландау, от немецких войск на левом берегу Буга или от румын[597]. Вне зависимости от источника, темпы расходования боеприпасов в Богдановке были несопоставимы с возможностями снабжения. Весной 1942 года, после пика массовых убийств, зондеркоманда R пересмотрела положение с боеприпасами: Хоффмайер приказал районным командирам сократить использование стрелкового оружия и осудил траты «на бессмысленные перестрелки»[598]. Хотя он отмечал, что «немецких и русских винтовочных патронов достаточно», он предупреждал, что «запасы пистолетных патронов крайне ограниченны и их пополнение невозможно»[599]. То же касалось и патронов к пистолетам-пулеметам: Хоффмайер распорядился использовать их «строго экономно»[600]. В заключение он запретил сотрудникам тратить более десяти патронов, после чего каждый выстрел должен был оплачиваться из расчета одна рейхсмарка за штуку[601]. Массовые расстрелы, особенно в Богдановке, только усугубили боеприпасный кризис зондеркоманды R.

В ответ на нехватку боеприпасов и людей Хартунг сменил тактику. Сельская Украина предоставляла районному подразделению XI необходимые возможности для оптимизации процесса убийства. По всей южной Украине располагались кирпичные известковые печи. Как и в Западной и Центральной Европе со Средних веков до XIX века, такие печи использовались для получения извести – вещества, применяемого в строительстве и сельском хозяйстве. Известковая печь представляла собой кирпичную шахту из трех отделений. В центральной части находилась топка, в которой при высокой температуре сжигали дрова или древесный уголь. В верхнюю часть загружался известняк, распространенный осадочный камень Южной Украины. Под действием высокой температуры он превращался в известь и осыпался в нижнюю камеру. Под командованием Хартунга ополченцы «Зельбстшутц» превратили эти печи в крематории.

В Раштатте, Кляйн-Раштатте и Мюнхене, где не было известковых печей, ополченцы районного подразделения XI продолжали использовать массовые расстрелы у открытых костров. В Градовке и совхозе «Ной-Америка» печи обеспечили Хартунга и его подчиненных необходимой инфраструктурой для альтернативного метода убийства[602]. Возможно, проконсультировавшись с местными фольксдойче, Хартунг пришел к выводу, что эти печи идеально подходят для кремации: в отличие от открытых костров, они уже были построены и обеспечивали более высокую температуру горения, что делало утилизацию тел быстрее и требовало меньше усилий. Градовка стала особенно удобным местом убийств благодаря двум печам, которые позволяли использовать их поочередно[603]: пока одна сжигала тела, вторую можно было очистить и подготовить к следующей партии. Обе печи диаметром около пяти-шести метров и глубиной от шести до восьми метров были врезаны в склон холма за пределами населенного пункта – предположительно, такая конфигурация облегчала доставку известняка к верхнему отверстию печи[604]. Габриэль К., житель Раштатта и подозреваемый участник «Зельбстшутц», описал одну из первых операций у градовских печей:

«Я помню случай, когда примерно от 150 до 200 евреев были расстреляны у известковых печей. Жертвы должны были раздеться до нижнего белья и оставить свои ценности в определенном месте. Я хорошо помню, что была зима и лютый холод. Женщины и дети тоже должны были раздеться. Расстрелы проходили так же, как ранее в Раштатте. [После выстрела] тела падали вперед прямо в топку печи. Те, кто не падал в нее сразу, сбрасывались туда своими же соплеменниками. Все происходило как по конвейеру. Я могу подтвердить, что [в январе и феврале 1942 года] несколько раз таким способом было убито несколько тысяч евреев»[605].

С продолжением расстрелов у градовских печей Хартунг и его подчиненные внедрили два нововведения, позволивших еще больше сэкономить силы и боеприпасы. Во-первых, по мере того как зима прогрессировала и становилось все труднее найти среди заключенных евреев, способных помогать в утилизации тел, стали привлекаться местные украинцы – добровольно или насильно[606]. Во-вторых, немецкие и участники фольксдойче из районного подразделения XI в конечном счете установили пулемет над устьем печи и стали использовать его вместо винтовок для стрельбы по жертвам[607]. Эта мера сократила расход боеприпасов: в отличие от расстрелов у открытых костров, здесь не требовалась точность: человек, попавший в печь, живым оттуда уже не выходил. Расстрелы и сожжение тел у известковых печей в Градовке стали следующим этапом развития экстренных тактик массового уничтожения, впервые примененных Хартунгом и его людьми в Богдановке[608].

По мере того как ополченцы становились все более опытными убийцами, Хартунг и его германский штаб начали направлять подразделения «Зельбстшутц» и за пределы территорий, подведомственных Фольксдойче Миттельштелле, чтобы контролировать депортации евреев, осуществляемые румынской стороной в районное подразделение XI. Вместо того чтобы позволять румынам свозить евреев в немецкие поселения, где их убивали бойцы «Зельбстшутц», Хартунг сам направлял отряды к еврейским колоннам. Уже в январе 1942 года, во время расстрелов у Богдановки, подразделение XI посылало свои опытные отряды для проведения автономных операций в таких населенных пунктах, как Великовка и Анетовка[609]. Во время расстрельной кампании районного подразделения XI жертвами «Зельбстшутц» становились и евреи в Доманёвке и Мостовом – региональных центрах, которые румынские власти использовали как перевалочные пункты для пеших колонн, направлявшихся на территорию, контролируемую Фольксдойче Миттельштелле[610]. Благодаря свидетельствам выживших удалось частично восстановить ход операций в Мостовом. Чтобы остановить поступление еврейских колонн непосредственно в поселения фольксдойче, Хартунг направлял ополченцев перехватывать их на железнодорожной станции в Берёзовке. Изначально местные румынские власти отказывались передавать депортированных евреев немцам[611]. Позже между сторонами был достигнут компромисс: румынские жандармы и их украинские помощники сопровождали евреев к Мостовому – поселку примерно в пяти километрах к западу от Раштатта, – где Хартунг и его подчиненные принимали заключенных и временно размещали их в старой заброшенной крепости – одноэтажном здании с массивными башнями[612]. Один из немногочисленных выживших позже вспоминал, что «следы преступлений были очевидны: окровавленные стены, испещренные надписями на разных языках, оставленными прежними узниками»[613]. Обычно «Зельбстшутц» перевозил евреев из крепости на казнь в Раштатт или, чаще, в известковые печи Градовки, которые находились ближе[614]. Иногда из-за накопления жертв, что затрудняло транспортировку, заключенных расстреливали прямо в крепости[615]. По мере расширения возможностей районного подразделения XI росло и стремление контролировать, как и где погибали их жертвы.

Согласно неточным, но устойчивым оценкам послевоенных расследований, проведенных советскими и западногерманскими органами, только в районе действия подразделения XI бойцы Хартунга убили более 10 000 евреев, не считая примерно 25 000 убитых ими в лагере Богдановка[616]. Об этих убийствах знали все. Их масштаб исключал возможность того, что кто-либо в этом регионе Транснистрии мог правдоподобно заявить о неведении. В некоторых населенных пунктах все взрослое мужское население принимало участие в убийствах, пусть и косвенно. Многие жители воспользовались разграбленным еврейским имуществом. Массовые расстрелы и особенно костры для кремации тел были видны даже с воздуха. Возвращаясь на базу в Мартиновке к северо-востоку от Раштатта, эскадрилья транспортных самолетов Люфтваффе Junkers Ju–52 пролетела над одним из костров. По свидетельствам очевидцев, пилоты позже приехали в Раштатт, чтобы посмотреть казни собственными глазами, и даже приняли участие в расстрелах[617]. Для местных фольксдойче постоянным напоминанием о том, что они живут в эпицентре массового убийства, был запах. Даже бывшие жители, отрицавшие свою осведомленность о происходящем, вспоминали о «зверском зловонии» горящего мяса и волос, доносившемся с костров в Раштатте и от градовских печей[618].

Иосиф Ф., бывший житель Кляйн-Раштатта, вполне мог говорить правду, утверждая, что «об этих вещах среди нас просто не говорили»[619]. В этом, впрочем, и не было необходимости – все происходившее являлось «весьма открытым секретом»[620].

При Хартунге грабеж не только стал движущей силой убийств – он фактически подорвал одну из центральных целей, ради которых зондеркоманда R изначально участвовала в массовых расстрелах. Как упоминалось ранее, изначальной задачей подразделения было не уничтожение евреев, а мобилизация местного фольксдойче-населения в русле национал-социалистической идеологии. Под командованием Гофмайера к этой задаче прибавилась еще одна – борьба с распространением эпидемического тифа, представлявшего угрозу для поселений фольксдойче в регионе. Зондеркоманда R поручила своим районным командирам и ополченцам «Зельбстшутц» уничтожение еврейских депортированных по той простой причине, что других доступных сил для столь масштабной операции не было. Однако, предлагая участникам расстрелов личные вещи, а особенно одежду убитых евреев в качестве поощрения за участие в массовых убийствах, Хартунг и его коллеги из районных командований содействовали именно тому, чего стремились избежать, – распространению тифа. Не осознавая, что основным переносчиком бактерий являются паразиты, скрывающиеся в одежде жертв, Хартунг и его подчиненные своей алчностью способствовали вспышкам эпидемии. Как показывают показания бывших членов «Зельбстшутц», данные ими как советским, так и западногерманским следователям, уже в самом начале операций ополченцы, присваивавшие и носившие нестираную одежду жертв, заражались тифом[621]. Таким образом, массовое уничтожение и сопровождавший его грабеж не предотвращали, а, напротив, распространяли болезнь, сводя на нет одну из главных причин участия зондеркоманды R в массовых убийствах.