Зондеркоманда R вряд ли могла предвидеть, что румынские власти вновь привлекут местных этнических немцев к массовому уничтожению евреев в начале 1942 года; истоки этой второй волны убийств крылись не в местных обстоятельствах, а в радикализации румынской антисемитской политики. Зимой 1941 года военные неудачи Румынии подтолкнули ее руководство к ужесточению антиеврейских мер, что лишь усугубило и без того нежизнеспособную политику концентрации депортированных у реки Буг в ожидании последующей – но все откладываемой – депортации дальше на восток, вглубь Советского Союза.

Даже после массового убийства десятков тысяч евреев в Одессе и ее окрестностях в октябре 1941 года оккупационные власти Румынии в Транснистрии продолжали рассматривать присутствие евреев вблизи города как двойную военную угрозу – реальную и мнимую. С одной стороны, румынские чиновники опасались распространения эпидемии сыпного тифа среди еврейских заключенных под Одессой. Поскольку Южная Транснистрия являлась важнейшей транспортной артерией снабжения румынских войск как в регионе, так и воюющих на других фронтах на территории СССР, эпидемия представляла серьезную опасность для всего румынского военного усилия. Несмотря на то что сама эпидемия стала следствием румынской политики геттоизации и депортации, рост заболеваемости среди еврейских узников, размещенных вдоль главного снабженческого маршрута, вызвал тревогу у румынского руководства, опасавшегося распространения инфекции на личный состав армии. С другой стороны, румыны продолжали считать евреев угрозой безопасности. В их глазах уничтожение штаба румынской армии в Одессе в конце октября 1941 года стало не свидетельством провала собственной контрразведки, а доказательством того, что еврейское население города представляет собой пятую колонну. В конце 1941 года румынская разведка докладывала, что Красная армия планирует высадку в тылу фронта под Одессой и что местные евреи, скорее всего, окажут ей помощь. Эти сообщения Антонеску воспринял всерьез[520]. Для румынских властей как в Транснистрии, так и в Бухаресте присутствие евреев вблизи ключевого военного снабженческого маршрута стало абсолютно неприемлемым.

Эти страхи достигли апогея на заседании кабинета министров в Бухаресте 16 декабря 1941 года. Алексяну доложил о проводимой антисемитской политике в Одессе и ее окрестностях. Преуменьшая значение эпидемии тифа, охватившей все более изолированное еврейское население Одессы, он предложил направить трудоспособных евреев на работы, а остальных интернировать на территории бывшей советской военно-морской базы под Очаковом[521]. Недовольный отсутствием прогресса в «еврейском вопросе» и обеспокоенный продолжающейся угрозой со стороны евреев для румынской армии, Антонеску резко отреагировал на доклад Алексяну: «Немцы хотят свезти всех жидов Европы в Россию и разместить их в определенных местах, но пройдет еще время, прежде чем это станет реальностью. А что будем делать мы [c евреями] до тех пор? Ждать решения, которое касается нас? Гарантировать им безопасность? Загнать их в катакомбы! Сбросить в Черное море! Но убрать их из Одессы! Мне все равно – погибнет сто, тысяча, хоть все!»[522]

Сразу после заседания кабинета Алексяну отдал приказ Третьей румынской армии, дислоцированной в Одессе, начать депортацию евреев[523].

Алексяну и его подчиненные выбрали северный район Очакова и южный район Берёзовки в качестве пунктов депортации евреев из концлагерей и гетто, расположенных в окрестностях Одессы. Данные направления, по-видимому, имели два преимущества для румынской администрации. Во-первых, как и лагерь в Богдановке, они находились относительно близко к реке Буг и могли быть использованы как транзитные зоны для дальнейшего изгнания евреев в Рейхскомиссариат Украина – решение «еврейского вопроса», которое, по крайней мере формально, Алексяну продолжал считать осуществимым в декабре 1941 года. Несмотря на повреждение железнодорожной инфраструктуры региона в первые месяцы кампании, сообщение между Одессой и Берёзовкой оставалось в основном рабочим[524]. Поскольку из-за эпидемии тифа среди еврейских заключенных депортации в Голту были приостановлены, районы Очакова и Берёзовки могли показаться Алексяну и его помощникам наилучшей альтернативой для размещения евреев в ожидании постоянно откладываемой депортации дальше на восток[525]. Во-вторых, весьма вероятно, что румынские власти выбрали именно эти направления, потому что они находились в зоне повышенного интереса Фольксдойче Миттельштелле в Транснистрии. Участие зондеркоманды R в убийствах узников лагеря в Богдановке, которые продолжались до конца декабря 1941 года, очевидно, убедило местных румынских лидеров, что страх перед эпидемией тифа способен вновь побудить это подразделение принять участие в массовых убийствах, несмотря на официальную позицию Германии о том, что ответственность за уничтожение евреев в Транснистрии лежит исключительно на румынской стороне[526]. Казнь узников лагеря в Богдановке, судя по всему, стала для Алексяну и его команды моделью, которую они применили к последующим депортациям из Одессы.

Румыны начали депортировать евреев в сельские районы северной Транснистрии в начале января 1942 года, что стало неожиданностью для зондеркоманды R[527]. Несмотря на то что районное подразделение XXV зондеркоманды находилось в Одессе, Гёрбиг, местный районный командир, не поставил в известность вышестоящее руководство в Ландау. Командование Хоффмайера впервые узнало о румынских депортациях из района Одессы вскоре после Нового года, когда оберштурмфюрер СС Бернхард Штрайт, командир районного подразделения в Вормсе, пожаловался на наплыв еврейских депортированных на территорию, контролируемую Фольксдойче Миттельштелле[528]. Как позже вспоминал один из его бывших сослуживцев, Штрайт прибыл в штаб в Ландау и сообщил, что «десятки тысяч одесских евреев направляются через его район на северо-восток. Сотни лежат вдоль дороги, умирая от голода и переохлаждения»[529]. Опасаясь, что эти депортированные евреи могут «проникнуть» в немецкие поселения на территории его районного подразделения, Штрайт запросил указания о дальнейших действиях[530]. Зная, что Хартунг и его милиция все еще участвуют в массовом уничтожении в Богдановке, и, скорее всего, подозревая, что вновь прибывшие еврейские депортированные также заражены тифом, начальство Штрайта приказало ему применить все необходимые меры, чтобы не допустить прибытия депортированных в немецкие поселения региона[531].

В последующие недели командование зондеркоманды R распространило участие районного подразделения XI в массовых расстрелах в лагере Богдановка на всю структуру подразделения, превратив это в стандартную практику. Это решение стало результатом некоего согласовательного процесса, точные детали которого остаются неизвестными. Согласно послевоенным немецким источникам, которые историки, в том числе Андрик, использовали для реконструкции процесса принятия решений, Хоффмайер якобы обратился к айнзацгруппе D с просьбой вернуться в Транснистрию и расстрелять еврейских депортированных[532]. Однако командир айнзацгруппы D штандартенфюрер СС Отто Олендорф, отказал, сославшись на ограничения, наложенные на немецкие войска в Транснистрии Тигинским договором. После этого Хоффмайер отправился в Берлин, где, как предполагается, встретился либо с Гиммлером[533], либо с Лоренцем и его заместителем, штандартенфюрером СС Вальтером Эллермейером[534]. В Берлине Хоффмайер узнал о решении нацистского режима уничтожить еврейское население Европы и получил приказ организовать расстрелы одесских евреев по образцу операций айнзацгруппы D в регионе[535].

Хотя эта версия в целом выглядит правдоподобной, она слабо подтверждается имеющимися фрагментарными документами военного времени. Маловероятно, что Хоффмайер лично встречался с Гиммлером по данному вопросу. Планировщик встреч Гиммлера не содержит записей о встречах с Хоффмайером в декабре 1941 или январе 1942 года. Более того, нет никаких свидетельств очной встречи между этими двумя людьми до апреля 1942 года – которой, как отмечалось во второй главе, Хоффмайеру пришлось ждать более четырех месяцев[536]. Точно так же, хотя зондеркоманда R ранее действительно использовала полицейскую радиосвязь из Ландау для связи с айнзацгруппой D[537] и уведомления Берлина о командировках Хоффмайера, ни обращение к штабу Олендорфа, ни экстренная поездка Хоффмайера в Берлин в декабре 1941 или январе 1942 года не зафиксированы в сообщениях, перехваченных британской службой радиоразведки[538].

Перехваченные радиосообщения немецкой армии указывают на то, что Хоффмайер вовсе не совершал поспешную поездку в Берлин, а в начале января 1942 года отправился в Бухарест на шесть дней для участия в «срочных совещаниях» с румынским правительством[539]. Хотя повестка саммита не может быть восстановлена по перехваченным сообщениям, ясно, что эта поездка вызвала недовольство его руководства, которое упрекнуло Хоффмайера за то, что он не проконсультировался с обергруппенфюрером СС Гансом-Адольфом Прютцманном, высшим руководителем СС и полиции в Рейхскомиссариате Украина, до начала поездки[540]. Тот факт, что Управление рейхсфюрера СС подвергло Хоффмайера резкой критике за превышение полномочий, позволяет предположить, что, по крайней мере в начале января 1942 года, он еще не связывался со своими начальниками в Берлине. Хотя впоследствии Хоффмайер, возможно, все же поехал в Берлин, чтобы проконсультироваться с руководством Фольксдойче Миттельштелле, ранее не исследованные документы указывают на то, что, столкнувшись с неожиданным притоком евреев, депортированных в северо-восточную Транснистрию, его первоначальным побуждением было обратиться за разъяснениями в Бухарест, а не к немецким властям.

Во время отсутствия Хоффмайера румынские силы продолжали депортировать евреев по железной дороге в Берёзовку, а затем пешком – в направлении Вознесенска на реке Буг. Помимо районного подразделения XIV, базировавшегося в Вормсе под командованием Штрайта, которое первым сообщило о начавшихся депортациях, на пути следования колонн оказались также районные подразделения XI и XX, расположенные в Раштатте и Лихтенфельде соответственно. Поскольку Хартунг по-прежнему руководил заключительным этапом массового уничтожения в лагере Богдановка, ответственность за перехват охраняемых румынами еврейских колонн легла на Штрайта и его коллегу из Лихтенфельда, унтерштурмфюрера СС Франца Либля, командные пункты которых находились ближе всего к железнодорожным станциям в Берёзовке. Хотя их сосед Хартунг возглавил расстрелы в Богдановке, вначале и Штрайт, и Либль действовали осторожнее и интерпретировали свои приказы как требование не допустить прохождения еврейских депортированных через немецкие поселения региона. В этом духе оба командира отдали приказ своим подчиненным лишь останавливать еврейские колонны, не позволяя им пересекать поселения фольксдойче[541].

Существуют две возможные причины очевидного нежелания Штрайта и Либля начинать расстрелы еврейских депортированных без прямого приказа. Во-первых, ни один из этих офицеров СС не обладал покровительством высокопоставленных чинов, которым пользовался Хартунг, и потому они могли опасаться выйти за пределы своих полномочий и навлечь на себя гнев начальства[542]. Во-вторых, и это более вероятно, они могли ошибочно истолковать начало массовых румынских депортаций из района Одессы в сельскую Транснистрию как продолжение более ранних румынских мероприятий по геттоизации – тех самых, которые были официально разрешены гражданской администрацией Румынии в соглашении от ноября 1941 года[543]. Например, 9 января 1942 года Либль потребовал от румынской префектуры в Берёзовке, чтобы «евреев не проводили через немецкий поселок Картека»[544]. Все еще, по-видимому, не осознавая целей румын, Либль предупредил своего румынского коллегу: «Начиная с сегодняшнего дня я выставлю посты „Зельбстшутц“, которые будут останавливать колонны»[545]. Не имея четких указаний о том, как следует поступать с еврейскими депортированными, и не обладая независимостью или фанатизмом, отличавшими некоторых других офицеров среднего звена, районные командиры зондеркоманды R вначале отнеслись к румынским депортациям с осторожностью.