Поселенцы просто взяли дело в свои руки и поселились на землях, принадлежащих коренным народам, используя как мягкие методы (вырубка лесов, отгон животных, на которых охотились коренные американцы), так и жесткие (отравление водных ресурсов, тактика партизанской войны), которые оказались бы фатальными для коренного населения. Поселенческий империализм, следовательно, может быть описан как процесс постоянной детерриторизации и ретерриторизации, процесс, который сам по себе является геноцидным, согласно широкому определению Рафаэля Лемкина[923]. Поэтому для анализа поселенческого империализма недостаточно рассматривать в качестве движущей силы только экономические интересы безземельных фермеров, необходимо также понять дискурсы и обоснования практик, которые привели поселенческий империализм в движение. Коренное население, как законные владельцы земли, должно было подвергнуться изгнанию и истреблению. До появления научного расизма (около 1860 года) другие дискурсы служили оправданием этой политики изгнания. Например, примитивистский дискурс, «визуальная идеология», связывал взгляд (белого мужчины) с понятиями культуры и служил средством отнесения культуры коренного населения к низкой эволюционной ступени без необходимости ссылаться на биологический расизм[924].

Колонии поселенцев можно представить как «детерриториализованные государства», образованные общими экономическими и политическими интересами граждан, поселившихся за границей, и «теми, кто контролирует государственный аппарат на родине»[925]. Захват земли заключался в детерриториализации земель коренных народов и их последующей ретерриториализации в новых политических границах. Владение землей было символическим, а также эффективным условием последующей политической экспансии в форме национальных территорий / новых государств. Формы заселения, видимые через ограждения, заборы или распашку, представляют собой оба аспекта захвата земли: они одновременно символические и фактические[926]. Поселенцы, как воплощение биовласти, не определяются как находящиеся за границей или внутри границы, но поселенцы – это граница в ее прогрессирующем и расширяющемся динамизме. Как A. Дирк Мозес в своей фундаментальной статье утверждает, что процессы территориализации и детерриториализации, такие как экспроприация и этнические чистки, как правило, приводят к «моментам геноцида», когда коренное население сопротивляется этим процессам. Геноцидный момент колонизации проходил, когда коренное население либо уничтожалось, либо подчинялось новому порядку[927].

Однако для того, чтобы превратить фактическую границу в международно признанную, необходим второй шаг. Захват земли колонизирующей державой или поселенцами отличается от колонизации торговыми компаниями или купцами, которые хотят контролировать торговые и купеческие пути. И государства, и поселенцы заинтересованы в контроле над самой землей. Если случалось, что за контроль над землей соперничали державы, то, скорее всего, либо поселенцы, либо государства задним числом объявляли свою территорию terra nullius[928]. Это не то же самое, что превратить коренное население в homines sacri, но это означает лишить их возможности быть гражданами суверенного государства[929]. Terra nullius, территории без первоначальных владельцев, не имеют границ, потому что нет государства или суверена, которые определяют и защищают их границы. Таким образом, международные конфликты по поводу колонизации были возможны только между колониальными державами, но не между коренными жителями и поселенцами[930]. Следовательно, реальным врагом поселенца был коренной житель. Враг коренного населения должен быть делокализован (entortet[931]), что может быть достигнуто с помощью дискурсов, объявляющих первые народы кочевниками. Обычно это был первый шаг, за которым следовало последовательное уничтожение или ассимиляция в оккупационном обществе поселенцев. Таким образом, резервации и родные земли были не столько переселениями, сколько исключениями из пространства, занятого поселенцами: эти территории гарантировали культурное и телесное исчезновение коренного населения в пределах заселенного пространства, ограничивая культуру коренного населения анклавами.

Выходя за черту и подвергая себя стычкам и колониальным войнам с коренными народами, поселенец становился инструментом, превращающим необработанные факты в юридические титулы и обеспечивающим себе место, делокализуя своего врага, первоначальных владельцев земли. Этот процесс ни в коем случае не был бессознательной функцией поиска свободной земли, это была стратегия, придуманная и реализованная джентльменской элитой[932]. Открытые войны против коренных американцев (и против первых народов Австралии, можно добавить) оказались слишком дорогими и неэффективными. Более дешевой и эффективной политикой стала детерриториализация земель и их продажа большому количеству белых поселенцев, что сделало бы их экологически бесполезными для индейцев. Затем они продадут или уступят ее по низкой цене. Следующим шагом должно было стать контролируемое перемещение открытой границы на запад[933].

Однако джентльменская элита не была исключительным агентом в охоте за землей: давление на открытые земли исходило и изнутри поселенческого общества. Империализм поселенцев основывается на структуре фермерских хозяйств, сложившейся в Соединенных Штатах после 1800 года: «Фермерские хозяйства… были единицами производства, которые должны были обеспечивать себя, а мужья и жены должны были работать на… фермах»[934]. По мнению эконометриста Гийома Ванденбрука, эндогенная рождаемость, инвестиции в землю и миграция контролировали движение на запад. Рост населения в США в XIX веке характеризовался высокими темпами естественного прироста, а также высокими темпами национальной и международной миграции. Общий коэффициент рождаемости для белых женщин в США достиг исторического максимума в период с 1800 по 1850 год[935]. То же самое можно сказать и об Австралии в период с 1845 по 1870 год[936]. Как миграция, так и решения о рождаемости связаны с накоплением земли в западной части страны.

Американские законы о наследовании и отмена системы первородства требовали равного наделения землей детей, включая дочерей[937]. Этот факт приводил к экспоненциальному увеличению количества земли, необходимой следующему поколению. Если земля не могла быть завещана детям, безземельные дети фермеров должны были либо работать в качестве арендаторов или сельскохозяйственных рабочих, либо уезжать на запад, где можно было купить дешевую землю[938]. Этот механизм ни в коем случае не был экономической необходимостью, как и дискуссия о «перенаселенности» Америки[939]. Жажда земли была скорее культурно укоренившимся явлением. Многие фермеры покупали или приобретали дополнительные земли, потому что это давало им большее чувство независимости во времена экономических кризисов. Такое отношение было наиболее популярно среди иммигрантов, переживших европейские кризисы начала XIX века. Тем не менее даже фермеры, родившиеся в Америке, держали в резерве необработанные земли. Кто-то использовал их для спекуляций, кто-то откладывал, чтобы обеспечить своих наследников, а кто-то сохранял, чтобы в любой момент иметь возможность расширить обрабатываемую площадь[940]. Плотность населения была низкой. Примерно в 1820 году, когда американские поселенцы начали переселяться на запад (Луизиана, Миссисипи и Иллинойс), плотность населения в Джорджии составляла менее двух человек на квадратную милю. Огромные территории в Пенсильвании были совершенно незаселенными. В 1840 году, когда американцы начали продвигаться к Техасу и Мексике, большая часть бывшего запада (центральный Иллинойс, Западная Джорджия, более поздняя Западная Вирджиния) еще не вышла за рамки фронтирной фазы[941]. Империализм поселенцев характеризовался полукочевничеством, вызванным «чрезмерным индивидуализмом. Неспособность адаптировать себя и свои представления о господствующем порядке вещей в любом сообществе сделала многих “хроническими пионерами”, которые эмигрировали через короткие промежутки времени из одного поселения в другое, пока старость не настигала их»[942].

Однако этот полукочевой образ жизни был тесно связан с капиталистическим рынком. Спекуляция землей неизбежно включала в себя зависимость от капиталистического рынка. Излишки земли могли быть проданы с большой прибылью до того, как сыновья или дочери достигали возраста, в котором женитьба казалась неизбежной, что позволяло крестьянам дать дочерям приданое, а сыновьям – участок земли. Такая практика часто была единственным способом обеспечить детям наследство. Социальные издержки такого преходящего существования были огромны. Для того чтобы система была надежной, необходимо было обеспечить доступ к земле. Рост численности населения означал, что все больше земель на границе приходилось освобождать, расселять, заселять и в конечном счете обрабатывать. В то время как плотность населения сильно различалась в зависимости от местоположения и качества доступных земель, давление с целью открытия западных земель для заселения было наибольшим в период между относительным пиком численности населения по отношению к пахотным землям (1810) и открытием западных владений после 1830 года. Это давление совпало с созданием земельного ведомства, которое управляло государственным доменом, и последующим принудительным переселением коренных американцев на «незаселенный» запад[943]. В 1830-х годах индейские группы с востока были переселены на запад через Миссисипи, потеряв в процессе переселения около 35 % своего населения[944].

Еще до введения преимущественного права владения (1830) федеральная администрация, а также отдельные штаты Союза проводили очень активную политику отчуждения земель у коренных американцев. Поскольку Соединенные Штаты признавали право собственности индейцев на землю и не рассматривали индейские земли как terra nullius, приходилось заключать договоры, в результате которых коренные американцы продали огромные участки земли[945].

В Северной Америке общее право признавало права индейцев на землю, которые основывались на владении и занятии земли, а не на пожаловании со стороны короны. Этот титул представлял собой обременение основного титула короны, хотя и не исходил от нее[946]. В американском контексте открытие не представляло собой юридического титула, который должен был быть достигнут путем законной покупки или уступки, оговоренной в договоре между государствами[947].

После решения Верховного суда «Джонсон против Макинтоша» (1823) и «Вустер против Джорджии» (1832), это была стандартная юридическая процедура, согласно которой коренные народы сохраняли право владения своими землями после открытия, и, более того, такое владение не ограничивалось деятельностью, связанной с конкретным участком, такой как охота и рыболовство, но включало право использовать свои традиционные земли по собственному усмотрению и в соответствии со своими потребностями[948]. Верховный судья Маршалл рассуждал, что коренные жители Северной Америки «были признаны законными обитателями земли, имеющими как законное, так и справедливое право на сохранение владения ею и использование ее по своему усмотрению»[949]. Таким образом, несмотря на различия в американской и австралийской правовой системе, было целесообразно продолжить изучение связи между семейными структурами йомен-ферм[950], ростом населения и характером наследования в обществах поселенцев как в США, так и в Австралии. Однако эту сравнительную работу еще предстоит проделать в будущем.