Мы можем только скорбеть о том, что рукописи Лемкина не были опубликованы, как он надеялся, поскольку в них неотъемлемая и конституирующая связь между геноцидом и поселенческим колониализмом аргументирована, облечена в тонкую, сложную методологическую форму и описательно воплощена в жизнь[352]. В том, как он формулирует свою теорию и представляет свое историческое сознание преступлений против человечности, Лемкин был озабочен тем, чтобы человечество установило обязанность заботиться обо всех народах и культурах мира, как, например, когда он пишет, что потеря культуры любой дезинтегрированной или искалеченной группы[353], если использовать его собственные метафоры, является потерей для мировой культуры, для человеческого космоса; или когда в своей автобиографии он говорит, что с тех пор, как он бежал из Польши, он хотел, чтобы его жизнь проходила через «расширение концепции миросознания, или, скорее, единства мира»[354]. Понятие мировой культуры требует понятия мировой истории: именно это мрачно обещала миру незаконченная и неопубликованная книга Лемкина.

Лемкин, конечно, не создает утешительную историю прогресса для христианского Запада. В предисловии к «Правлению государств “Оси”» (Axis Rule) он пишет, что крайне бесчеловечное обращение с евреями в оккупированной Европе способствовало распространению «антихристианской идеи» о неравенстве людей и расовой полноценности немцев[355]. Однако в исторических примерах, которые он упоминает в своих опубликованных и неопубликованных работах, есть ужасающие случаи преследования евреев, мавров и тех, кого считали христианами не того сорта. Кроме того, обсуждая в своем неопубликованном эссе «Введение в изучение геноцида» (в New York Public Library, Lemkin papers, катушка 3, коробка 2, папка 1), как объяснить, почему геноцид может иметь место в истории, он считает, что в ситуациях «конфликта культур», например при столкновении «мигрирующих кочевых обществ с оседлыми», такой конфликт был «особенно жестоким, когда идеи абсолюта возникали в ходе столкновения различных религий». Здесь Лемкин, похоже, намекает на то, что монотеизм в истории особенно продуктивен для насилия, в том числе для геноцида.

Лемкин также явно испытывает глубокое беспокойство по поводу западного права, в частности, того, что на протяжении 1930-х годов оно не содержало положений о преступлениях против уничтожения человеческих групп. Он всегда сожалел, что на Мадридской конференции 1933 года его предложения не были закреплены в международном праве. Если бы его предложения были ратифицированы представленными на ней странами, новые законы могли бы сдержать рост нацизма, объявив нападения на национальные, религиозные и этнические группы международными преступлениями, а виновных в таких преступлениях – обвиняемыми, когда бы они ни появились на территории одной из стран, подписавших договор[356].

Мы не обращаем внимания на широкое определение геноцида, данное Лемкиным и неотъемлемо связанное с колониализмом, в ущерб себе. В своей автобиографии он писал: «После того как война проиграна, нация может восстановить свои технические и финансовые ресурсы и начать новую жизнь. Но те, кто был уничтожен в результате геноцида, потеряны навсегда. В то время как потери от войны можно восстановить, потери от геноцида невосполнимы»[357]. Определение Лемкина может пробудить в нас понимание и страсть, необходимые нам для противостояния геноцидному уничтожению групп и сообществ, угроза которого будет постоянно присутствовать в истории как возможность того, что одни человеческие группы делают с другими человеческими группами.