Как показывают приведенные выше примеры локализации, мы должны внимательно следить за тем, чтобы «дикари», колониальные «подданные» и постколониальные «суверены» не просто плыли по течению современности, но активно помогали ее формировать. Современность, иными словами, не разворачивается телеологически, а всегда локализована и тем самым порождает различные формации. Колониальное вторжение и его последствия представляют собой мощный момент, в котором разворачивается этот процесс локализации, поскольку «подчиненные» народы – так же, как и их поработители – трансформируются в результате обмена. Элементы старого смешиваются с новым, порождая новые ландшафты понимания, контуры которых продолжают меняться по мере создания и переделки субъективности.

Одна из интересных динамик, возникающих при слиянии современности, колониализма и геноцида, заключается в важной роли ранее существовавших местных знаний в данном контексте. Оно не только обеспечивает эмоционально насыщенную основу для геноцидных идеологий, но и может служить основой для «антисовременных» дискурсов, которые обычно сосуществуют, порой парадоксальным образом, параллельно с «современными» дискурсами, или мотивировать модели поведения, которые, хотя и трансформируются в результате столкновения с современностью и колониализмом, тем не менее могут подрывать или разрушать определенные «современные» устремления режима, совершающего преступления. Эта напряженность очевидна в геноциде в Камбодже[1556], где тоска по прошлому сочеталась с явно современным проектом социальной инженерии.

Например, патрон-клиентские отношения[1557] стали точкой напряжения во времена Демократической Кампучии[1558][1559]. С одной стороны, руководство «красных кхмеров» явно осуждало подобные отношения, рассматривая их как угрозу власти партийного центра. Соответственно, придя к власти, «красные кхмеры» принялись уничтожать «вражеские» сети, включая бывших членов армии, полиции и правительства Лон Нола. По всей стране дружеские, семейные, общинные и профессиональные связи были подорваны в результате общинизации, новых моделей кооперативного труда, запрета буддизма, переселения населения, совместного питания, отмены денег и рынков и других структурных изменений[1560]. Партийная линия красных кхмеров прямо осуждала такие связи как проявление «приватизма» и признак регрессивного сознания. С другой стороны, патрон-клиентские сети оставались центральным элементом социально-политической организации во время Демократической Кампучии, поскольку представители правящей верхушки расставляли своих друзей, бывших соратников, родственников и членов семьи на ключевые позиции во власти. Такая картина наблюдалась не только на местном уровне: власть почти каждого высокопоставленного лидера красных кхмеров, по крайней мере частично, была обусловлена созданием таких сетей[1561]. Неудивительно, что признания предполагаемых врагов заканчивались подробным перечислением «вереницы предателей».

Чтобы понять, как в Демократической Кампучии сложились эти парадоксальные сочетания старого и нового и как патрон-клиентские связи трансформировались под влиянием современности и колониализма, необходимо изучить, как эти отношения трансформировались на различных исторических этапах. Обращаясь к истории, мы видим, что политическая динамика на территориях, расположенных в пределах и поблизости от того, что сейчас называется Камбоджей, часто характеризовалась патрон-клиентскими схемами, которые напоминают нынешние, включая привлечение лидерами сторонников и нестабильности политических образований.

Хотя о доангкорском периоде известно немного, исследователи предполагают, что местные «люди доблести» (men of prowess), считавшиеся носителями сакральной энергии (наподобие мана или шакти), привлекали многочисленных последователей, расширяя сферу своего влияния. Эти политии[1562] часто называют «мандалами» из-за космологического символизма, связанного с ними, и потому, что правители находились под сильным влиянием индийской политической теории, которая использовала круговые образы для изображения политического процесса и стратегии[1563]. Более того, идея мандалы, которая фазирует ориентированное на центр пространство и контроль над людьми в фиксированных территориальных границах, более подвижна, чем западное понятие «государство». Эти центры власти были несколько хрупкими, расширялись и сужались в соответствии с достижениями, упадком и смертью харизматического лидера.

Политическая динамика древней кхмерской империи Ангкор (802–1431), как и других великих мандал Юго-Восточной Азии, характеризовалась схожей пульсирующей картиной[1564]. С одной стороны, королевство переживало периоды смуты и раздробленности, в период борьбы за власть местных вождей. Сохранившиеся надписи метафорически ссылаются на такие эпохи, утверждая, что империя была укрыта «многими зонтиками», а не одним[1565]. С другой стороны, могущественные монархи, такие как Джаяварман I, Сурьяварман I, Сурьяварман II, Джаяварман II и Джаяварман VII, были способны объединить фракции и значительно расширить влияние домена. Например, Сурьяварман I (1011–1050), сын владыки с северо-востока, претендовавший на трон, после длительной гражданской войны победил своего соперника Джаявиравармана. Ключом к победе Сурьявармана стала его способность создавать коалиции «силой, брачными союзами или уговорами… что позволяло претенденту нейтрализовать или подкупить местных вождей»[1566]. Став королем, Сурьяварман I расширил границы Ангкорской империи, присоединив королевство Луво (современный Лопбури в центральном Таиланде), и колонизировал западную часть озера Тонлесап. Если правление Сурьявармана характеризовалось расширением, то при правлении нескольких его последователей полития постепенно уменьшалась в размерах.

Ряд ученых рассматривал расширение и сокращение этих политий Юго-Восточной Азии[1567]. Стэнли Тамбия, например, считает, что пульсирующая модель таких «галактических политий» была порождена рядом пересекающихся измерений политической идеологии и практики[1568]. Космологически мифы и образы мандалы представляли собой желанный идеал социально-политической организации, в которой мощный центр охватывает и приносит изобилие окружающей периферии. Это процветание зависело от способности лидера установить параллель между земным и божественным царствами, что проявлялось в завоевательных подвигах вселенского монарха, ритуальной связи с богами, ассоциациях с символами и мотивами мандалы (например, зонтик от солнца, колесо, лотос, ось мира, мировое древо, нага) и возведении великолепных индуистско-буддийских памятников, которые воспроизводили космос и помещали правителя и его столицу в его центр. Как в индуистской космологии боги обитали на вершине горы Меру, так и ангкорский царь жил в центре мира, обеспечивая приток космических энергий в подвластное ему земное царство. Эти космологические мотивы нашли отражение в топографических представлениях о структуре галактических политий, которые часто изображались как состоящие из концентрических колец влияния, исходящих из ядра столицы. Так, Ангкор в идеале осуществлял сильный контроль над кольцом близлежащих региональных столиц, включая Бхавапуру, Индрапуру, Пхимай, Харихаралайю, Исанапуру, Самбхупуру, Аниндитапуру и Амогхапуру, и более слабое влияние над более отдаленным кругом политий-притоков, таких как Луво[1569].

Каждая из этих региональных столиц контролировалась крупными землевладельческими семьями, которые опирались на местную власть и периодически боролись за ангкорский престол. Эти топографические отношения часто идеализировались сложными геометрическими узорами, которые определяли космологическое место и ранг – иногда начертанные на зонтиках – каждой из великих семей и царств, которые были охвачены ангкорской галактической политией. Извне этой галактической политии угрожали соседние центры силы, которые могли пойти войной на Ангкор (или наоборот, стать объектом ангкорской агрессии), чтобы утвердить свои претензии на статус «центра мира».

Столкнувшись с внутренними и внешними угрозами, ангкорские короли оказались в несколько шатком положении. Одним из ключевых механизмов потенциального укрепления контроля была форма децентрализованного родового господства. Будучи самым могущественным покровителем в империи, ангкорский король контролировал ключевые ресурсы – право на распределение земель, титулы, престижные придворные назначения и церемониальные роли, военную добычу и прибыльные государственные должности, – которые позволяли ему поддерживать сеть преданных клиентов и потенциально расширять свою власть за счет увеличения доходов или завоеваний[1570]. Клиенты короля, в свою очередь, использовали предоставленные им власть и ресурсы для поддержания собственных патрон-клиентских связей, некоторые были достаточно влиятельны, чтобы в периоды ослабления претендовать на трон. Чтобы удержаться у власти, король должен был тщательно сдерживать этих местных военачальников, но при этом предоставлять им достаточно льгот, чтобы сохранить лояльность и поддержку.

Несмотря на такие меры, ангкорские короли сталкивались с угрозой восстания, предательства и узурпации[1571]. Поэтому успешный король должен был снабжать своих верных клиентов ресурсами, но не до такой степени, чтобы их власть стала угрожать его собственной. Поскольку не существовало фиксированных правил престолонаследия, любой мог претендовать на божественную санкцию, дающую ему право быть королем. Хотя правитель мог попытаться укрепить свое положение, создавая дублирующие друг друга роли и способствуя перекрестной лояльности среди своих подчиненных[1572], он тем не менее постоянно опасался нападения извне и предательства изнутри. Хроническая неуверенность и недоверие, пронизывающие ангкорскую царскую власть, нашли отражение в санскритских sastras, которые кажутся почти параноидальными в своей озабоченности секретностью, выявлением предателей и опасением перед всевозможными уловками так называемых терний, врагов общества, которых… можно найти на королевской службе, во дворце, даже в королевской семье»[1573]. Такие придворные интриги усилились после упадка Ангкорской империи. Короли должны были быть постоянно начеку, поскольку узурпация была обычным делом и соперник мог обратиться за военным покровительством к Таиланду или Вьетнаму, чтобы поддержать свои притязания на трон[1574].

Все эти факторы – космологические, топографические, административные и политические – способствовали формированию пульсирующего паттерна галактической политии.

Временами могущественным правителям удавалось подчинить себе соперников, заключив с ними союз или завоевав их, и укрепить свой контроль над периферийными королевствами. По мере того как в королевскую казну поступал все больший доход, король мог расширять сеть клиентов, начинать новые военные кампании и строить объекты, которые символически утверждали его столицу в качестве центра расширяющейся галактической политии. Однако моменты экспансии были преходящими. Если короли процветали в эти периоды силы, то процветали и княжества, которым они покровительствовали. Иногда соперник пытался узурпировать трон еще при жизни короля. В других случаях несколько князей боролись за власть после смерти правителя. Со временем галактическая полития, подобная Ангкору, напоминала колеблющуюся мандалу, увеличиваясь в размерах под властью вселенского монарха и сжимаясь в периоды междоусобиц.

Очевидно, политическая динамика Юго-Восточной Азии претерпела огромные изменения со времен ангкорской эпохи, особенно после появления европейского колониализма. Стэнли Тамбия утверждает, что мы не должны рассматривать эпоху как время, когда страны Юго-Восточной Азии просто переняли «более передовые» западные политические идеи. Вместо этого мы должны рассматривать ее как период диалектического контакта культур, в котором более ранние политические формации изменились, сохраняя преемственность с прошлым.

В частности, он утверждает, что галактические политии Юго-Восточной Азии часто трансформировались в «радиальные политии», которые напоминали наиболее централизованную форму галактической политии[1575]. Эта метафора передает идею доминирующего политического ядра, которое непосредственно контролирует периферийные регионы и подчиненные административные единицы через свои «спицы» высокоцентрализованной власти. Так, в конце XIX века в Таиланде король Чулалонгкорн начал серию реформ, в результате которых правительство было реорганизовано в функционально дифференцированные министерства, Бангкок расширил контроль над провинциями и перестроил систему налогообложения и сбора доходов – все это, по крайней мере частично, подорвало власть традиционно влиятельных семей и чиновников. Тем не менее образовавшаяся в результате радиальная полития стала напоминать патримониальную бюрократию, в которой власть была сосредоточена в одних руках, а отношения личной зависимости играли главную роль.

Путь Камбоджи в этот период был несколько иным. С момента падения Ангкора в середине XIV века и до колониальной эпохи Кхмерская империя характеризовалась рядом тенденций: уменьшение политического влияния и статуса данника галактических политий на территории современных Таиланда и Вьетнама; рост значения коммерции и торговли; окончательный перенос столицы в Пномпень, который был расположен с точки зрения торговли и удаленности от территории тайского королевства Аюттхая более выгодно; продолжающееся восхождение буддизма тхеравады, хотя анимистское и индуистское влияние сохранялось[1576]. Эти две последние тенденции имели разрушительные последствия в столетие, предшествующее французскому колониализму, когда камбоджийский двор был охвачен междоусобицами, восстаниями и войнами. В итоге начался мрачный цикл, в котором соперники за трон искали поддержки либо у Бангкока, либо у Хюэ (древней столицы Вьетнама), расплачиваясь за военное покровительство деньгами, землей, рабочей силой и признавая иностранное господство. Размер и мощь империи кхмеров уменьшались по мере того, как двор терял территорию и доходы, что в конечном счете заставило камбоджийских королей искать защиты от посягательств соседей у французов. Камбоджа стала французским протекторатом в 1863 году.

В течение следующих 80 лет французские власти начали реформы, которые постепенно централизовали административный контроль и преобразовали экономику и инфраструктуру Камбоджи. Влияние Пномпеня на провинции росло по мере строительства новых дорог, роста общественных работ и линий связи. Более того, многие французские реформы – отмена рабства, оптимизация налоговой системы, размещение французских бюрократов в провинциях, функциональная реорганизация администрации и институционализация собственности на землю – не способствовали укреплению власти провинциальной элиты, которая периодически выражала свое недовольство, поднимая восстания. Многие чиновники приспособились к этой ситуации, занимая должности на государственной службе, находя новые способы урвать у казны и будучи у власти в местном самоуправлении, которое французы оставили практически нетронутыми. Тем временем камбоджийские крестьяне, не получившие особых выгод в ходе этого процесса, несли бо́льшую часть расходов, связанных с французским колониальным правлением и добычей ресурсов, за счет налогов.

Превращение Камбоджи в более централизованную радиальную политию завершил принц Сианук, который, приведя Камбоджу к независимости в 1953 году, подавил зарождающееся демократическое движение и поставил у власти родовую бюрократию, управляемую из Пномпеня и укомплектованную централизованно назначенными администраторами. Хотя многие из этих чиновников были выходцами из элитных семей, часть происходила из небольшого, но растущего среднего класса, который воспользовался новыми возможностями для получения образования и роста бизнеса. Правление Сианука иллюстрирует две ключевые тенденции радиальной политии. Во-первых, усиление централизации потенциально способствует деспотизму, поскольку мощный центр прочно охватывает и доминирует над окружающей периферией. В течение многих лет Сианук утверждал себя именно в качестве такой доминирующей политической силы, подавляя любое инакомыслие и требуя повиновения в обмен на защитную «тень», которую он предлагал своим «детям». И, во-вторых, отношения личной зависимости являются ключевым структурным компонентом родовых бюрократий, что потенциально может привести к политической нестабильности и фракционным распрям. Режим Сианука изобиловал подобными патронажными связями, которые были подвержены коррупции и плели интриги для достижения большей власти, что и случилось, когда Сианука сверг его бывший подчиненный Лон Нол, чье правление характеризовалось деспотизмом, патронажем и коррупцией.

Однако в некоторых отношениях эта вновь сформированная радиальная полития в Камбодже была не так масштабна, как в Таиланде, поскольку камбоджийская правительственная бюрократия продолжала оказывать минимальное влияние на крестьянскую жизнь. Если более формализованные патронажные связи представляли собой ключевой социально-политический механизм в правительственных бюрократиях и городской жизни, то отношения личной зависимости были более ограниченными и неформальными в деревнях до Демократической Кампучии, где, как отмечает Мэй Ебихара, семья и домохозяйство оставались «единственными устойчивыми и четко определенными единицами… [В обществе] отсутствуют более крупные организованные родственные группы, формальные объединения или клубы, в то время как группы по интересам, рабочие коллективы или фракции обычно имеют непостоянный или размытый состав и представляют собой временные образования»[1577]. Одним из основных социально-политических сдвигов, произошедших со времен Демократической Кампучии, особенно в социалистическую эпоху, было распространение радиального государственного контроля и программ на уровень деревни и расширение возможностей для жителей получить доступ к более формализованным сетям патронажа. Таким образом, камбоджийские патронажные связи варьировались по степени своей формальности в зависимости от времени и места, причем увеличение формальности происходило параллельно с усилением централизованного контроля над политией.

На протяжении всего этого процесса исторической трансформации патронажные отношения оставались важнейшей частью социально-политической жизни Камбоджи. Джеймс Скотт утверждает, что непреходящее значение патронажных связей в Юго-Восточной Азии связано с: «(1) сохранением заметного неравенства в контроле над богатством, статусом и властью, (2) относительным отсутствием твердых, безличных гарантий физической безопасности, статуса и положения или богатства, и (3) способностью родственной единицы служить эффективным средством обеспечения личной безопасности или продвижения по службе»[1578]. Тем не менее структура патронажных отношений претерпела значительные изменения. В колониальный и постколониальный периоды ресурсная база патронов была обновлена: земельная собственность, бюрократические должности, политические позиции, бизнес-контракты, программы развития и военные должности стали основой власти в радиальной политии. Кроме того, местные патронажные сети стали более непосредственно связаны с национальным центром радиальной политии, хотя, как говорилось выше, эти связи лишь недавно стали оказывать влияние на жизнь камбоджийской деревни. И, наконец, патронажные связи становятся все более нестабильными из-за политической конъюнктуры, ограниченных возможностей у чиновников, расширения и усиления конкуренции между патронажными кругами, растущего инструментария отношений «патрон – клиент».

Таким образом, как и у соседей по Юго-Восточной Азии, встреча Камбоджи с современностью не должна рассматриваться как история линейного «прогресса», заканчивающегося принятием более «продвинутой» западной бюрократии. Эти встречи приводят к появлению различных социально-политических образований, поскольку местное понимание смешивается с новыми идеями. Радиальное государственное устройство представляет собой именно такую смесь, сочетающую централизующие и бюрократические тенденции современности с местным пониманием власти, иерархии и отношений личной зависимости. В отличие от законной бюрократической власти, распространенной во многих западных обществах, правительственная бюрократия в радиальных политиях, как правило, больше опирается на форму родовой власти, которая сосредоточена на влиятельных лидерах, структурирована в терминах диффузных, партикулярных, горизонтальных связей патронажа и подвержена конкуренции и неустойчивости.

Если проанализировать историю Камбоджи, становится очевидным, что патронаж был важным структурным элементом камбоджийской жизни на протяжении веков, хотя зачастую в большей степени в политической сфере, чем в повседневной деревенской жизни[1579]. В период Демократической Кампучии сфера влияния государства была значительно расширена, а традиционные сети патронажа ликвидированы. Тем не менее патронаж продолжал оставаться ключевой позицией в политике, о чем свидетельствуют частые ссылки на патронажные сети в документах красных кхмеров и аресты десятков подозреваемых врагов. Только изучив прошлое Камбоджи, в частности столкновение страны с современностью и колониализмом, мы можем понять, почему отношения патронажа оставались столь распространенными во время Демократической Кампучии и в конечном счете послужили одной из ключевых точек опоры для насилия.