Холокост не был типичным колониальным геноцидом, потому что еврей не был типичным колониальным другим. Такой другой – «туземец» – считался глупым, ленивым, вонючим, плохо одетым, лишенным технических и организационных способностей, но способным выполнять простую работу под присмотром. Славяне исполняли роль такого колониального «туземца». Хотя их часто изображали как орды варваров, у немцев они не вызывали такого страха. Лишенные своей руководящей касты, остаточных «германских расовых элементов» и требуемого немцам «жизненного пространства», они могли служить рабами для немецких хозяев. Однако такая эксплуатация евреев была невозможна, поскольку они сами изображались как успешные колонизаторы[1349]. Нацисты боялись евреев, потому что считали себя коренным населением Центральной и Восточной Европы, которое борется с еврейским проникновением[1350]. Национал-социализм в своей основе был национально-освободительным движением, а свастика – символом плодородия и воскрешения. Гитлер жаловался, что «нация поэтов и мыслителей» становится «нацией беспомощных». Государство, созданное Бисмарком, превратилось в «колонию», едва ли лучшую, чем Ирландия, Индия или Египет. В глазах Гитлера евреи были ответственны за безбожный большевизм и бездушный американизм, глобальный капитализм и деспотичный характер Версальской системы[1351].

И все же это показательное различие не полностью отражает место восточных евреев в глазах нацистов. Ведь, как заметил немецкий полицейский Ганс Рихтер, восточные евреи были восточными по характеру, особенно в их убожестве и мелкой торговле мелочью. «Восточный еврей правит не так, как западный, как крупный капиталист и безжалостный властитель мирового рынка, не акциями и не земными минералами, а мелочью и массой»[1352]. Фридрих Голлерт, нацистский чиновник из управления по планированию землепользования в Варшаве, сопоставил немецкое и еврейское влияние на этот город как на зеркальное отражение: то, что немецкие колонизаторы строили веками, евреи захватили и разрушили. Нацистское нападение было «актом исторической справедливости», потому что оно «отняло у еврея не то, что он заработал как боец и колонизатор, а как паразит»[1353].

Что примечательно в обращении нацистов с восточными евреями – и мы утверждаем, что именно этим объясняется их неослабевающая жестокость, – так это то, что нацисты рассматривали их как туземцев в классическом колониальном смысле и как пагубных колонизаторов якобы исконно немецкой земли. Таким образом, еврей воплощал в себе и туземного другого, и другого-колонизатора, соединяя в смертельном коктейле презрение и страх. Это смешение стало очевидным благодаря нацистскому наблюдению, что кажущиеся примитивными евреи мигрировали на запад, чтобы пополнить безжалостных властителей. Г. Э. Зейферт в 1940 году заметил, что в Польше «еврейский народ живет в своей родной грязи», но его опасность заключалась не только в его способности к эмиграции. «Есть не два разных вида евреев, а просто разные проявления одного еврея», – жаловался он. «В Люблине сконцентрированы вместе нелепый и утонченный, кретин и потенциальный интеллектуал, восточный еврей в кафтане и с висячими замками и уже вестернизированный еврей»[1354]. На одной из страниц книги министра сельского хозяйства генерального правительства 1941 года показаны две фотографии: евреи в рабочей бригаде и два еврея, стоящие без дела на улице, один в кафтане, другой в костюме. «Паршивые времена! Время торговаться прошло», – гласит надпись[1355]. Здесь два расифицированных других воплотились в одном образе: еврей предстал одновременно квинтэссенцией «туземца» и величайшей угрозой для немецкого колонизатора.

Там, где евреи тяготели к «коренному населению», всегда присутствовала ссылка на западного еврея в качестве аргумента о «питательной среде», а особенно на Украине – на восточного еврея как носителя «иудеобольшевизма» и партизанского сопротивления. Логическим следствием этой точки зрения было то, что евреям нельзя было позволить уехать, – более того, они должны были быть уничтожены.