Вы садитесь в утренний поезд с газетой, спокойно и царственно принимаетесь за нее. Вы никуда не торопитесь. Вы знаете, что у вас в распоряжении есть полчаса. Пока ваш взгляд скользит от объявлений об отправке грузов к песням на последних полосах, вы чувствуете себя человеком праздным, с огромным количеством свободного времени, словно вы обитаете на планете, где вместо двадцати четырех часов в сутках целых сто двадцать четыре. Я очень люблю читать газеты. Регулярно читаю пять английских и два французских ежедневных выпуска, и только продавцы в киосках знают, сколько еженедельных. Я просто обязан упомянуть эту личную информацию на случай, если меня обвинят в предубеждении к газетам, когда я объявлю, что выступаю против их чтения в утреннем поезде. Газеты производятся второпях, чтобы и читать их тоже второпях. В моей дневной программе нет места газетам. Я читаю их урывками, когда есть такая возможность. Но я действительно их читаю. Однако мысль о том, чтобы посвятить чтению газеты все тридцать или сорок минут великолепного уединения (потому что невозможно глубже погрузиться в себя, нежели в вагоне, полном хранящих молчание, сдержанных, курящих мужчин), вызывает у меня отвращение. Я не могу позволить вам разбрасывать бесценные жемчужины времени с такой восточной расточительностью. Вы не шах времени. Позвольте со всем уважением напомнить вам о том, что в вашем распоряжении не больше времени, чем в моем. Никакого чтения газет в поезде! Таким образом, я уже освободил вам около трех четвертей часа для свободного использования.

И вот вы достигаете своего офиса. Здесь я оставляю вас до шести часов. Знаю, что обычно у вас имеется формально час (хотя в реальности зачастую полтора) в середине дня, и из этого времени меньше чем половина занята под еду. Но оставлю это время на ваше усмотрение. Именно тогда вы могли бы почитать газету.

Снова встречаю вас, когда вы выходите из офиса. Выглядите вы бледным и уставшим. Во всяком случае, ваша жена утверждает, что вы бледны, и вы даете ей понять, что устали. По дороге домой вы ощущали себя все более и более усталым. Усталость грустной и добродетельной тучей висит над величественными пригородами Лондона, особенно зимой. По прибытии домой вы не садитесь есть сразу. И только примерно через час вы решаете подкрепиться. Затем вы с самым серьезным видом курите, встречаетесь с друзьями, бесцельно слоняетесь по дому, играете в карты, заигрываете с книгой, думаете о том, как беспощадно подступает старость, выходите на прогулку, щекочете клавиши пианино… Боже мой! Вот уже и четверть двенадцатого. После этого добрых сорок минут вы думаете, что пора бы лечь спать, и я с легкостью предположу, что при этом вы знакомитесь поближе со старым добрым виски. В конце концов вы ложитесь спать, истощенный дневными заботами. Шесть часов, возможно больше, прошло с момента, как вы покинули работу, и они исчезли как дым, как сказка, неизвестно куда!

Это достаточно справедливый пример. Но вы мне возражаете: «Легко вам говорить! Человек и правда устал. Человеку необходимо встречаться с друзьями. Нельзя постоянно напрягаться». Хорошо. Однако тут вы планируете пойти в театр (особенно с симпатичной женщиной), и что же происходит? Вы несетесь на всех парах в пригород, изо всех сил стараетесь принарядиться, несетесь обратно в город на другом поезде, напрягаетесь на протяжении четырех, а то и пяти часов. Потом провожаете ее домой и возвращаетесь домой сами. Вы не проводите три четверти часа в мыслях о том, что надо бы пойти спать. Вы просто идете спать. Друзья и усталость мгновенно забыты, вечер кажется вам волшебно долгим (а возможно, непозволительно коротким)! А помните ли вы время, когда вас уговорили спеть в хоре любительского оперного общества, и вы выкладывались по два часа через вечер в течение трех месяцев? Можете ли вы отрицать, что, когда по вечерам вам есть чего ждать, есть вещи, требующие ваших усилий, мысль об этом придает целому дню сияние и заряжает вас необузданной энергией?

Я предлагаю вам следующее. В шесть часов посмотрите фактам в лицо и признайте, что на самом деле вы не устали (потому что вы на самом деле не устали, вы ведь это знаете) и можете организовать вечер так, чтобы не вставлять ужин посередине. Передвинув вечернюю еду, вы как минимум получите три свободных часа кряду. Я не предлагаю вам каждый вечер по три часа выдумывать, чем бы занять голову. Но я предполагаю, что вы могли бы, для начала, посвящать по полтора часа каждый вечер какому-нибудь важному и последовательному мыслительному упражнению. При этом в вашем распоряжении останется три вечера, которые можно потратить на друзей, теннис, бридж, домашние скандалы, хаотическое чтение, трубки, садоводство, пустое времяпрепровождение и викторины. Также у вас никто не отнимет великолепное богатство сорока четырех часов между 14:00 в субботу и 10:00 в понедельник. Если вы проявите упорство, возможно, вам вскорости захочется проводить четыре, а то и все пять вечеров в неделю целенаправленно стремясь быть по-настоящему живым. И вы избавитесь от привычки бормотать себе в четверть двенадцатого: «Пора ложиться спать». Человек, который начинает готовиться ко сну за сорок минут до того, как откроет дверь спальни, скучает. Проще говоря – он не живет по-настоящему.

Но помните с самого начала, что эти девяносто вечерних минут три раза в неделю должны быть самыми важными минутами в десяти тысячах восьмидесяти. Они должны быть священными, такими же священными, как репетиция спектакля или теннисный матч. Вместо того чтобы сказать другу: «Прости, приятель, не могу сегодня встретиться, бегу на корт», – вы скажете: «Мне нужно работать». Признаю, что сказать это очень сложно, ведь теннис гораздо важнее, чем бессмертная душа.