В день святого Хуана во всей Аргентине жгут костры и веселятся. И на набережной перед школой разложили большой костёр. Мальчишки таскали отовсюду куски досок, старые ивовые корзины, размахивали ими, швыряли в огонь и отбегали, потому что из костра вдогонку летели искры. Иногда искры догоняли и, как пчёлы, жалили в шею, а мальчишки с визгом и хохотом прыгали вокруг.

У костра всегда хочется резвиться. Может быть, оттого, что видишь, как неудержимо пляшет пламя. В нём что-то потрескивает, и если костёр большой, то это целая музыка! И людям возле костра хочется танцевать и петь.

На ступенях школы играл оркестр — две гитары и гармоника. Она заливалась в руках Хуана Карриля. Не святого, а живого. Да, в порт пришли музыканты — друзья Эрнесто из того самого ресторана, где он был когда-то с Фелипой. Давно-давно… Один раз…

— Танго! — объявил Хуан Карриль. — Его ещё нигде не слышали. Я сыграю вам своё танго!

Гитаристы ударили по струнам так, что вздрогнуло, кажется, даже пламя в костре.

— Танцуйте!

Толпа у школы быстро разделилась на пары, по булыжнику застучали сапоги и туфли. Нигде так не умеют танцевать танго, как в Аргентине. И нигде так не любят его. Говорят, этот танец родился на улице Буэнос-Айреса… когда, никто уж и не помнил, но с тех пор он, кажется, не затихал ни на минуту, кочуя вместе с бродячими оркестрами со двора во двор, из дома в дом.

Девушки окраины тоже понимали толк в танго и хвалили Карриля:

— Ай да Хуан! Ну и танго! Муча грасиа! Большое спасибо!

Хуан кланялся, и густые кудри падали ему на глаза.

Дядюшка Валенсио привёз на повозке столики и бочку вина. Столики расхватали и поставили прямо на мостовой. Валенсио разливал вино большим черпаком и приговаривал:

— Ага! Без меня вам всё равно не обойтись!

— А тебе без нас? — смеялись рыбаки и грузчики. — То-то! Наливай да помалкивай!

— Я ведь думал, он всех надует, этот… сеньор Фернандес!

Дядюшка Валенсио едва не назвал его чудаком, но спохватился, увидев Селестино. Вспомнил предостережение грузчика.

Сегодня все приоделись, а Селестино всех перещеголял. На нём были цветная жилетка, и шляпа с узорной лентой, и сапоги. Фелипа держала на руках годовалого сына Пабло. Волосы её были украшены любимой гвоздикой. Счастливый Селестино не отходил от жены с сынишкой, не спуская с них глаз, а чтобы друзья не подняли его за это на смех, не давал никому рта раскрыть, первым кричал:

— Смотрите, какая школа! Смотри, Валенсио, какая школа! Такой и в городе нет!

Но какая она, люди ещё не знали. Это правда, такой второй не было в Буэнос-Айресе. Такой не было больше нигде — на всей земле.

В полдень Эрнесто открыл двери, и тогда в школу пошли люди. Пошли сначала взрослые. И уже в первом нижнем зале остановились и начали оглядываться удивлённо. Стены были разноцветные: зелёная, как трава, оранжевая, как апельсин, сиреневая, как цветы хакаранда, голубая, как летнее январское небо. (Да, да, ведь Аргентина на другой стороне земного шара, и там всё наоборот — лето в январе!) А потолок был солнечно-жёлтым, и красное солнце смотрело из угла. Оно было без лучей, но люди почему-то щурились и взрослые улыбались, как дети.

Из зала вверх вела полукруглая лестница. Ну лестница и лестница, да нет! Она вся была составлена из разноцветных ступенек. Будто рассыпались цветные карандаши. Не знаешь, смотреть или идти. Пошли потихоньку…

И очутились в длинном коридоре с высокими стенами. По одну сторону — окна, а по другую — разноцветные полосы дверей.

Лиловые, синие, жёлтые. Яркие двери! Так и хочется открыть!

Хуан толкнул одну.

Люди вошли и засмеялись. Просто им радостно было смотреть на это: в классе стояли разноцветные парты: лимонная, фиолетовая, белая, голубая… Ни одной, похожей на соседнюю. Плотные мужчины и немолодые женщины откинули цветные крышки и, втиснувшись кое-как, расселись по партам. Перекрикивались, шутили. До чего же просто напомнить человеку, что он весёлое существо и жизнь — не мрачная штука, вот только бывает плохо… Если почаще напоминать, человек задумается, отчего бывает плохо, захочет переделать свою жизнь, побороться с плохим, перестанет подчиняться ему…

Быть может!

Потом смотрели на панно, где Анхель штопал парус, а мастера помоложе держали топоры сильными руками. Люди узнавали друг друга… Эрнесто сказал, что на стенах других классов тоже будут панно…

В комнате отдыха стояло светлое пианино. Хуан подошёл к нему и открыл. Разноцветные пластинки клавиш пестрели так, что опять стало весело. Клавиши, которых ещё не коснулись пальцы, уже как бы играли сами.

— Оно не настоящее? — спросил Хуан.

— Настоящее.

Хуан тронул клавиши. Они ответили чистым звуком. Хуан засмеялся, сел и сыграл танго.

— А мне нельзя записаться в школу? — спросил он, всё ещё смеясь.

— Можно, — ответил Эрнесто. — Записываю.

— Да, — сказал Селестино. — В любой школе учиться — радость, но в такой!..

И все подумали, должно быть, о том, чего не было в их жизни. И притихли. Потом они вернулись на набережную, получив приглашение завтра привести сюда своих детей для учёбы, а в школе остались только Эрнесто и Хуан.

— Ну, знаешь! — сказал Хуан. — Не зря тебя дома называют чудаком! Какую школу ты построил?

— Обыкновенную.

— Какая же обыкновенная! Разноцветная!

— Э! Они ещё столько раз встретятся с чёрным цветом в жизни! А здесь его не будет совсем. Видел, у меня даже доски вишнёвые, а не чёрные? Пусть они ходят учиться, как на праздник. Пусть им будет весело.

— А мне плакать охота! На что ты разменял свой талант, Эрнесто?

— Я не думал об этом.

— А я думаю! Нашёл себе игрушку! Эй, слушай, бросай ты это чудачество! Это несерьёзно.

— Я не брошу, — сказал Эрнесто.

— Почему?

— Потому что это мне нравится, Хуан.

— Ладно. Ты уже потерял Кармеллу. Потеряешь и друзей. Несчастный человек.

— Я никогда не был таким счастливым, как сейчас. Вот если бы ты помог мне, я стал бы ещё счастливее.

— Помог? Чем?

— Я ведь правду сказал, что ты можешь поступить в мою школу. Учителем музыки.

— Ах, у тебя будет музыкальная школа?!

— Я же сказал — обыкновенная… Но научить, что дважды два — четыре, могут всюду… Это нетрудно… А я хочу, чтобы каждый понял больше… Твоё дело научить их не играть, а любить музыку…

— А кто мне будет платить?

— Я.

— Ну да! Ты будешь расписывать стены столичных ресторанов или корпеть над портретами знатных особ, а я в это время распевать с детками песенки? Что тебе ещё нужно для этих сорванцов?

— Много… Например, живопись…

— Картины. Хм! Петь они вместо уроков будут с удовольствием. А для чего им картины?

— Ручаюсь, и ты не знаешь, зачем человеку живопись.

— Теперь я ещё и дурак. Спасибо.

— Нет же, это касается всех, послушай… Ты ведь каждый день смотришься в зеркало. И не раз. Прихорашиваешься! А хотел бы ты иметь такое зеркало, чтобы увидеть не только нос и уши, а заглянуть в себя? Так оно есть. Это живопись. В ней — и лучшие и худшие минуты жизни человека и природы. Жизни человеческого духа! Да, да, настоящая живопись полна этой жизни, милый Хуан, даже если написан голый камень… Вот почему, глядя на совсем чужие лица, написанные художником, человек видит себя. Глядя на дерево или на море, написанное художником, чувствует себя, смотрит в свою душу… И становится лучше. Знаешь, это ведь важнее, чем поправить причёску. Но люди… вот чудаки! Придут в картинную галерею и бегут по ней галопом, будто опаздывают на поезд! Не смотрят! Им стыдно сказать, что они не ходят на выставки. Поэтому они забегают туда, но потребности в живописи у них нет. Почему? Они не приучены с детства. Если не учить, то не для кого будет писать. Ответь, бедняга, давно ли ты был в галерее?

— У нас и галереи-то хорошей нет.

— Идём, — позвал Эрнесто.

Хуан встал о круглого стульчика, на котором сидел у пианино, и пошёл за Эрнесто. Худой, сутулый, тот шагал неудержимо быстро, уверенный в себе человек. По лестнице он взбежал.

Они оказались на третьем этаже, в пустых белых залах.

— Что это? — спросил Хуан.

— Здесь будет лучшая в стране картинная галерея. Запомни!

— Обыкновенная школа! — усмехнулся Хуан. — Но откуда возьмётся галерея?

— Я написал художникам столицы и Кордобы, Росарио и Мар-дель-Платы, что они могут подарить школе по одной своей работе. Надеюсь, лучшей. Ведь им не захочется позориться друг перед другом!

Эрнесто счастливо засмеялся: такой удачной казалась ему выдумка. А Хуан тоже засмеялся, но совсем иначе.

— Ты уверен, что они отзовутся?

— А ты — нет?

— Я не приду к тебе в школу, Эрнесто, и не стану учителем музыки. Я буду играть в ресторане и сочинять танго. И предлагаю пари. Ставлю лучшее своё танго против твоей затеи. И дарю его тебе, если кто-нибудь пришлёт хоть одну картину.

— Ты проиграешь, — сказал Эрнесто, присев на пустой подоконник. — Настоящие художники живут не для себя. Они пришлют. А ненастоящих сюда не надо.

За рекой дымили трубы. Малиновые облака становились чёрными. Маленький буксир, надрываясь, тянул из океана баржу, низко сидевшую в воде. Будет завтра работа Селестино и его приятелям — разгрузить такую толстопузую махину. А пока он танцевал внизу, у костра, с Фелипой. Фелипа кружилась веселей, чем на свадьбе, и размахивала платком. Что ж, это был и её праздник — рождение школы. На этих камнях она сидела с детьми перед кантиной Валенсио… Спасибо тебе, Фелипа.

С реки подплывали лодки, тыкались носами в набережную, и матросы, стоя, смотрели на пляску. Отблески костра на воде, вокруг лодок, тоже плясали.

— Я пойду, — сказал Хуан. — Меня ждут в ресторане.

Эрнесто смотрел в окно. И понимал, что Хуан уходит надолго.

— Иди.

В их дружбе что-то сломалось. Хуан тоже почувствовал это. И чтобы как-то смягчить прощанье, поласковей сказал:

— Хотел бы я проиграть тебе, Эрнестино.