Луису достались от отца обувные магазины на самой торговой улице Буэнос-Айреса — Флориде. Там что ни шаг — магазин или магазинчик. В дверях стоят зазывалы, покрикивают, расхваливают кто посуду, кто бельё, кто ткани, кто духи, кто обувь, и чуть ли не затаскивают прохожих в магазины. Мама рассказывала, что Луис тоже занялся строительством, возвёл над магазином отца второй этаж, сделал витрины большими, чуть ли не во все стены. Он собирался развернуть широкую торговлю, продавать обувь даже за границу. Ведь в Аргентине много скота, много кожи, и если вывозят мясо, почему бы не вывозить и обувь? Да, Луис оказался деятельным, человеком. И, наверно, очень был занят.

Но вдруг он появился в порту.

Он оставил автомобиль у школы и пошёл бродить по её коридорам, залам и классам с этажа на этаж. Всюду ещё работали маляры. Они красили стены, роняя со щёток разноцветные брызги, но Луиса это мало смущало. Он хозяйским шагом обходил новое здание. Его сопровождал низенький, крепкий и квадратный, как сейф, человек, мрачный и даже страшный с виду. Именно таким он показался Эрнесто, когда оба вошли в класс, где он писал панно. Поначалу он улыбнулся брату, потому что давно не видел его. Ссора как-то забылась. В конце концов, они были братьями, и в трудную минуту каждый, наверно, придёт другому на помощь.

— Здравствуй, Луис!

Эрнесто кинул кисти в банку, положил палитру и стал быстро вытирать руки о разноцветную от множества красочных пятен и потёков тряпку.

— Ты не очень-то радуйся, — с усмешкой сказал Луис. — У нас будет неприятный разговор, как мне это ни грустно…

Его усмешка и в самом деле была неприветливой.

— А это кто с тобой? — спросил Эрнесто.

— Судебный инспектор.

Квадратный человек только наклонил голову. Челюсти его были стиснуты, как у бульдога. Казалось, ничто не нарушит его каменную бессловесность.

— Так в чём же дело, Луис? — спросил Эрнесто.

— Ты нарушил волю отца.

Эрнесто шумно вздохнул, а Луис повысил голос:

— Да, да! Отец оставил тебе деньги на студию, чтобы ты писал там картины, а ты построил школу. И тебе придётся немедленно вернуть деньги.

— А если я не верну?

— Я доведу дело до суда.

Спутник его ещё раз склонил голову.

— Луис! — обратился к брату Эрнесто. — Я хочу сказать тебе по-человечески… Здесь будут учиться дети… Мы с тобой ходили в школу и даже не думали, сколько ребят только мечтают об этом, а может, и не мечтают, потому что зачем мечтать о несбыточном? Тебе никогда не хотелось, чтобы чья-то мечта, особенно детская, сбылась?

— Для того, чтобы мы ходили в школу, наш отец работал, как вол! — ответил Луис.

Он теперь не так быстро разъярялся и говорил скорее небрежно, хотя и не менее уверенно. Это не помешало ему сказать, однако:

— Ты бы видел, сколько работаю я!

— А их отцы совсем не работают, — усмехнулся Эрнесто.

— Это всё философия, — быстро перебил Луис. — У меня нет на неё ни минуты, прости… — И повернулся к чиновнику: — Я вам говорил, что мой брат — чудак…

Он выбил окурок из мундштука специальной иголкой в перочинном ножичке и бросил в стеклянную банку, которая заменяла Эрнесто пепельницу.

— Я забыл, что ты не понимаешь человеческих слов, прости, — сказал Эрнесто.

— Ты вернёшь мне деньги или тебе надо выслушать сначала инспектора?

— Идёмте, я вам покажу, — позвал Эрнесто.

— Что?

— Свою студию.

Луис посмеялся.

— Мы обошли всю школу, но что-то не видели её.

А Эрнесто пошёл из класса. И инспектор молча пошёл за ним. Тогда пошёл и Луис. Они долго поднимались узкой витой лестницей и взобрались на чердак, под самую крышу.

Над головой были голые стропила. Широкие и светлые окна выходили отсюда на реку, а там, далеко, за рекой, за трубами заводов, за туманной полоской земли, распахивался океан. Окна были сделаны в полкрыши. Белая стена напротив окон была утыкана гвоздями. На них висели гипсовые маски греческих богов и античных героев. И раскрашенные маски, сделанные руками аргентинских индейцев с гор Комиченконес. В углу стоял мольберт, большой, как ткацкий станок. А за ним к узкой стенке были прислонены десятки холстов, натянутых на подрамники разных размеров.

— Вот, — сказал Эрнесто. — Здесь я буду работать.

Луис присел на край стола в углу чердака, отодвинув рукой банки с кистями и тюбики с краской.

— Я вынужден говорить жёстко. Это не то, чего хотел для тебя отец, и ты вернёшь деньги.

Теперь Эрнесто засмеялся.

— Но у меня их нет!

— Не страшно. Тебе придётся расстаться со зданием. Порт растёт, и ему пригодится обувной магазин. Тут разместится и солидный склад. Я ведь буду вывозить…

— Сначала ты вывезешь отсюда меня, Луис! Но только не живого! — перебил Эрнесто. — А ещё раньше я вышвырну тебя отсюда!

Луис побагровел.

— Объясните ему, — велел он чиновнику.

Судебный инспектор прокашлялся. До сих пор он молчал, и Эрнесто еле сдерживал себя, чтобы выслушать представителя власти. А тот всё не начинал говорить, только моргал глазами. Оба брата ждали. Инспектор перестал моргать и неожиданно тихо сказал хриплым голосом:

— В завещании вашего уважаемого родителя не сказано, какой должна быть студия.

— Но ведь это чердак! — возмутился Луис, вскочив.

Инспектор опять прокашлялся и сказал твёрже и чище:

— В завещании не сказано, что студия не может быть на чердаке. Студия есть, и дело неподсудно. Я ухожу.

Он ещё раз наклонил голову, а Эрнесто подумал, как часто ошибаются люди, оценивая других по первому взгляду, и крепко пожал чиновнику руку.

— Я буду жаловаться! — бросил Луис в спину инспектору. — Прощай, Эрнесто!

— Постой, Луис.

Луис остановился и повернулся, чтобы сказать:

— Я не сдамся, Эрнесто! Хочешь строить школу? Строй! За свои собственные. Но почему ты должен быть добреньким за счёт отца, то есть за мой счёт?

— Я немало заработал.

— А мои деньги?

— Луис! — ответил ему Эрнесто негромко. — Я верну тебе эти деньги, слышишь? Только подожди… Я верну…

— Ага! — обрадовался Луис. — Ты меня боишься?

— Нет, — потряс головой Эрнесто, прикрыв глаза. — Я сделаю это ради мамы… Мы ведь оба обещали ей не ссориться…

Луис постоял и резко шагнул прочь, хлопнув маленькой дверцей.

Ради мамы… Мама ещё объединяла их. Она отдала им всё, что могла. Но дальше каждый пошёл своей дорогой…