Вечером он сидел на каменном парапете, у реки, свесив ноги к воде, и смотрел, как клубится дым над трубой на том берегу. Серое смешивалось в лучах закатного солнца с малиновым, будто в небе разводили краски.

Маленькие облака, из которых никогда не бывает дождя, лежали в другой стороне, над океаном, сгустками огня. Солнце ушло, но оставило свои следы.

Облака меркли. Ветер переменился, и дым почернел и стал затягивать горизонт. За рекой строили новые трубы — скоро ничего не останется от неба. Но он не уйдёт отсюда. Хорошо, что мама благословила его… Надо познакомить её с Фелипой… Фелипа понравится ей, и мама придёт на свадьбу. Это решено. Он женится на Фелипе… Он будет жить тут как свой. Сильные и храбрые люди, которые любят солнце и море и не страшатся никакой работы, станут его друзьями. И он заставит их почувствовать себя хозяевами жизни! И все они будут гулять на его свадьбе, и петь песни, и танцевать…

Он услышал шаги Фелипы за спиной и оглянулся. Это правда была она. Видно, опять встретила Бартоломе, колокольчик которого звонил где-то за спиной, и несла горсть белых кукурузных хлопьев…

— Фелипа! — сказал он, беря хлопья из её руки и бросая в рот. — Кармелла выходит замуж.

Фелипа вытерла губы рукой и весело ответила:

— Я тоже выхожу замуж. За Селестино.

— Нет! — вскрикнул он. — Этого не может быть!

Фелипа побила ладонью о ладонь, стряхнула с них крошки.

— Почему? Я давно ему обещала.

— Разве ты не помнишь, что я говорил тогда… там, в ресторане? Ты — моя невеста!

— Хватит смеяться! — оборвала она.

— Я не смеюсь.

Фелипа подбоченилась дерзко:

— Поэтому ты и нарисовал меня на стене?

— Да.

Он смотрел на неё с надеждой, а Фелипа даже присела от удивления и спросила попросту, как привыкла:

— Уж не скажешь ли ты ещё, что влюбился?

— Да, Фелипа, — сказал он трудно и радостно.

— Ах ты, чудак, чудак! — ответила она беззлобно. — Ну, какая я тебе жена? Ты художник, о тебе пишут в газетах, а я даже и прочитать не смогу, что там написано. И потом, Селестино! Он зарежет тебя. Лучше бы ты уехал! Лучше бы ты не приезжал!

Он увидел, что по щекам её катятся слёзы. Она слизывала их с губ, как недавно кукурузные хлопья, и требовала:

— Скажи, что ты пошутил! Скажи!

— Фелипа!

— Скажи!

— Я пошутил, Фелипа, — сказал он, успокаивая её.

Они долго смотрели на реку, по которой ломаными линиями текли отражения редких огней, и Эрнесто думал, что сейчас Фелипа уйдёт, но она вытерла слёзы, села на парапет и сказала:

— Я жду Селестино.

Селестино! Как он раньше не подумал о нём? Ведь Селестино с Фелипой выросли вместе, а ему, Эрнесто, только и осталось пожелать им счастья.

— Кто такой Оскар Уайльд? — спросила Фелипа. — Ты слышишь, Эрнесто?

— Писатель.

— А я думала, поп, — сказала она. — Хотя какой же поп скажет детям: твой отец самый красивый, потому что он ворочает корзины с углем? У папаши Лассара один достойный человек на свете — кантинеро Валенсио. Он ведь больше всех жертвует церкви. А попроси у него хоть песо на твою школу!

— Ты и про школу слышала?

— Я не виновата, что у нас такие стены.

— Никому не говори, Фелипа!

— Нет. Где ты думаешь её построить? Всю землю вокруг раскупили под заводы и склады.

— Я думал как раз о кантине дядюшки Валенсио. Если её снести… За ней небольшой пустырь…

— Что ты, Эрнесто! Он мечтает построить там ресторан!

— Пусть строит где-нибудь подальше.

— Ого! — подивилась его уверенности Фелипа. — Вон идёт Селестино. Сейчас я ему скажу…

— Не смей!

— Да ты правда чудак! — разозлилась она. — Что ты сделаешь без них?

— Без кого?

— Без тех, кто каждый божий вечер заходит к Валенсио опрокинуть стаканчик! Они тебя тут же утопят, как только услышат, что ты хочешь сломать кантину. Куда же им деваться вечерами? Спроси-ка у Селестино! Он там первый гость… Эй, Селестино!

Тяжёлые башмаки Селестино стучали, как подковы лошади.

— Салют, Эрнесто!

Он вспрыгнул на парапет и уселся поудобнее, обняв Фелипу. Ноги его намаялись за день… Фелипа рассказала ему о школе, и он обрадовался:

— У нас с Фелипой будет много детей! Да мы… Мы тебе поклонимся в ноги, Эрнесто!

Но когда она прибавила, что школа должна занять место кабачка, Селестино угрюмо заскрёб в затылке:

— Зачем? А если где-нибудь там…

— Я хочу, — горячо сказал Эрнесто, — чтобы школа стояла здесь. Чтобы из окон была видна река, а с верхнего этажа и океан…

— Он хочет! — воскликнул Селестино, вскинув руки. — Можно подумать, что он президент республики или сам бог! А ты знаешь, чего хочет дядюшка Валенсио? Пойдём узнаем…