Но он вернулся. А через несколько дней приехала седая женщина в чёрной кружевной шали. Это была его мать. И все подумали, что уж она-то уговорит Эрнесто расстаться с Улочкой.

Однако мамы бывают разные…

Она присела на край кровати и посидела молча, глядя на сына, стоявшего у окна. Как он похудел!

— Прости, Эрнесто, — вздохнула она, — что я не приезжала раньше… Я берегла папино сердце… Он не хотел и слышать о тебе…

— Спасибо, мама, что ты приехала.

Глаза её, обложенные морщинами, медленно прошлись по стенам и остановились на листе, где Бартоломе вскинул руку с колокольчиком.

— Бедный мальчик, — сказала она, — а сколько в его лице радости!

— Может быть, такие, как он, острее чувствуют радость жизни, — ответил Эрнесто. — И учат нас, здоровых и красивых, любить её.

Мать осторожно улыбнулась.

— Мальчишкой ты казался себе некрасивым. И очень горевал!

— Я помню… — Эрнесто присел рядом и взял своими руками её руку. — Я помню, как ты смеялась надо мной и повторяла слова Оскара Уайльда: «Нет ничего более живописное и грациозного, чем работающий человек». Я тогда не понимал их.

— Я хотела, чтобы ты стал художником… Для этого надо было трудиться… А ты норовил удрать к морю…

— Вот я и удрал…

— Ты доволен? Тут не очень-то уютно…

— Будет лучше, мама.

— Когда?

— Не знаю… Мне нужно много денег.

— Что ты ещё задумал?

— Сначала сделаю…

— А я не смогу тебе помочь?

— Нет, нет, мама!

Она покачала головой.

— Уж не хочешь ли ты прослыть героем? Чтобы все говорили: «Смотрите, что сделал наш Эрнесто Фернандес!»

— Ты сама учила меня помалкивать до поры до времени.

— Верно… Не надо кричать на весь свет… Но, Эрнесто, не стоит отказываться от помощи… Это разные вещи, сынок.

Эрнесто поднял на неё глаза и смотрел в её близкое лицо так долго, пока не защемило в душе, оттого что дорогое лицо это было в морщинах, со следами горя…

— Я хочу построить здесь школу, мама, — признался он. — Школу для детей…

— Ради этого ты вернулся к росписям в соборе Франциска?

— Да.

— Но ты говорил, что это не твоё дело. И поссорился с папой, и бежал сюда…

— Тогда я не думал о школе…

— Отец очень любил тебя, Эрнесто.

— Я знаю.

— Он оставил тебе деньги, но…

— Что, мама?

— Он оставил деньги с одним условием… Чтобы ты построил себе студию… Их хватит на самую хорошую студию, Эрнесто. Может быть, такую, какой нет ни у одного из аргентинских художников.

— Я построю студию, мама.

— Где?

— В школе.

Она опять улыбнулась своей незаметной улыбкой.

— Ты упрям, как все Фернандесы… Дай бог тебе не разочароваться в жизни. Нет ничего страшнее разочарований!.. Знаешь, мальчик, не поддавайся!

Она говорила с ним, как с маленьким.

— Обещаю тебе, — сказал Эрнесто.

У старой женщины переменился, повеселел голос:

— Да! Я привезла тебе кофейник! У тебя есть чашки? Давай пить кофе, Эрнесто!

Он засуетился, разжигая огонь в маленькой печурке, поставленной в углу, а мать сказала, глядя на него:

— Боже мой, какие же вы разные с Луисом!..

Рыжий Луис сидел в машине. Так и не вышел из неё. Сидел и читал газету.

— Я всё понимаю, мама, но… Мне трудно ладить с ним.

— Обещай хотя бы не ссориться…

— А он?

— Поэтому он и сидит там и ждёт меня. Здесь вы уже схватились бы…

Они сварили кофе, выпили по чашечке, и Эрнесто вышел проводить мать.

На лестнице она сказала:

— Ты даже не спросил о Кармелле.

— А что Кармелла, мама?

— Кармелла выходит замуж.