В 1820 году после высочайшего разрешения Александра I в г. Нежине была открыта Гимназия высших наук князя Безбородко, которая состояла на особенном счету и всячески ограждалась от любых крамольных веяний внешнего мира. Аттестат этого заведения приравнивался к университетскому. Сюда и поступил учиться в 1821 году Николай Гоголь-Яновский.

В гимназии изучались философия, право естественное и народное, история римского права, русское гражданское и уголовное право и судопроизводство – иными словами, Гоголь уже в отрочестве изучал дисциплины, формировавшие правовое сознание. Любимым наставником Гоголя стал профессор юридических наук Николай Григорьевич Белоусов.

Вероятно, под влиянием лекций Белоусова Гоголь-гимназист видел себя не писателем, а человеком государственным, о чем признавался позже в «Авторской исповеди»: «Я не могу сказать утвердительно, точно ли поприще писателя есть мое поприще. Знаю только то, что в те годы, когда я стал задумываться о моем будущем (а задумываться о будущем я начал рано, в те поры, когда все мои сверстники думали еще об играх), мысль о писателе мне никогда не всходила на ум, хотя мне всегда казалось, что я сделаюсь человеком известным, что меня ожидает просторный круг действий и что я сделаю даже что-то для общего добра»[34].

Белоусов читал курс естественного права, сменив занудного и невежественного профессора М. В. Билевича. Он учил в таком духе, что «доказательства естественного права до́лжно черпать из разума. Не вера в божественные установления, но всемогущество ума человеческого является “чистейшим источником” законов естественного права. Государственные законы являются морально обязательными для человека лишь постольку, поскольку они не противоречат законам самой природы. “Человек имеет право на свое лицо, – говорит Белоусов, – т. е. он имеет право быть так, как природа образовала его душу”. Отсюда выводится идея “ненарушимости лица”, то есть свободы и независимости человеческой личности»[35]. Белоусов утверждал равенство прав людей всех сословий и юридическую обязанность обидчика возмещать обиду обиженному. Многие его идеи перекликаются с идеями декабристов и Радищева.

В лице Билевича Белоусов нажил себе страстного недоброжелателя. В конфликт между ними втянулись и прочие преподаватели гимназии, и ученики. И вот тут начинается история, в которой теоретическая наука права превратилась вдруг для учеников в поучительную практику.

7 мая 1827 года М. В. Билевич написал бумагу, которая по форме была рапорт, а по содержанию – донос. В нем «указывалось на падение дисциплины и нравственности среди воспитанников гимназии, чрезмерно предающихся веселью, поющих “неприличные” песни, не почитающих своих профессоров и воспитателей. В качестве примера “неуважения воспитанников к своим наставникам” было отмечено поведение пансионера Яновского»[36]. Причину сего Билевич усматривал в курсе естественного права Белоусова: «Сие, полагаю, может происходить от заблуждения в основаниях права естественного, которое, хотя и предписано преподавать здесь по системе г-на Де Мартини, но он, г-н младший профессор Белоусов, проходит оное естественное право по своим запискам, следуя в основаниях философии Канта и г-на Шада»[37].

Содержание этого доноса знала вся гимназия. Белоусов ответил на рапорт Билевича своим рапортом. Из него следовало, что острые дискуссии, разворачивавшиеся в гимназии, куда втягивались и учащиеся, касались именно естественного права: «Предмет естественного права, от возникших злоупотреблений естественного права в новейшие времена чрез смешение оного некоторыми писателями с политикой и другими посторонностями, не принадлежащими к области естественного права, для преподающих сделался довольно опасным. Пользуясь этим, г. Билевич выступил с упоминаемым обвинением, приписывая примеченные якобы им некоторые основания вольнодумства у некоторых учеников моим запискам, думая, что сего уже довольно, чтоб сделать меня виноватым»[38].

Билевич в ответ дополнил свой рапорт (донос) новыми пунктами.

Началось расследование содержания лекций Белоусова. Надеясь утишить разбушевавшиеся среди учеников и преподавателей страсти, тогдашний директор гимназии Шаполинский просто исключил из списка изучаемых предметов злополучное естественное право. Но вскоре в гимназию прибыл новый директор, Ясновский, и он снова дал ход делу против Белоусова, так как обнаружилось, что тетрадка Гоголя с конспектами белоусовских лекций по естественному праву ходила по рукам младших учеников.

Эта тетрадь не дошла до нас, но она не только существовала – она стала для гимназистов важным текстом, а это ли не доказательство того, что естественное право, как его понимал Белоусов, оказало большое влияние на мысль самого Гоголя.

В 1827 году начались дознания. Учеников допрашивали, чтобы вызнать, по одобренной ли правительством книге или по собственным запискам читал свои лекции Белоусов, соответствуют ли обнаруженные тетради с записями лекций курсу Белоусова и пр. Гоголь, которого также допросили 3 ноября 1827 года, всячески защищал любимого учителя и даже подправил протокол своего допроса, вычеркнув показания, которые могли бы бросить тень на наставника.

Отзвуки нежинского дела дают о себе знать в письме Гоголя П. П. Косяровскому от 3 октября 1827 года. Гоголь, собираясь посвятить себя юстиции, обосновывает свое желание так: «Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции. – Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества. Неправосудие, величайшее в свете несчастье, более всего разрывало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага» (X, 74). О том, что эти настроения связаны с лекциями любимого наставника, свидетельствуют строки: «Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов, теперь занимаюсь отечественными. – Исполнятся ли высокие мои начертания?» (X, 74–75).

В 1830 году, через два года после окончания Гоголем гимназии, до начальника Третьего отделения и шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа дошли сведения об идеологическом противостоянии в нежинском учебном заведении. Он сообщал министру просвещения К. А. Ливену, что получил «“частным образом некоторые бумаги, относящиеся до преподавания наук в Нежинской гимназии князя Безбородко”, и счел должным препроводить их ему для расследования»[39]. Началось «дело о свободомыслии» и очередное дознание, по итогам которого Ливен направил Николаю I доклад «Об открывшихся беспорядках в гимназии высших наук князя Безбородко» и записку Бенкендорфу. В записке сообщалось, что в курсе Белоусова «обнаружены мысли, “не согласные с законом христианским” и “могущие дать повод к нелепым толкам в рассуждении правительства”; что Белоусов на своих лекциях развивал идею “о не неприкосновенности верховной власти”»[40]. Преподавателей, разделявших независимый образ мысли Белоусова, обвинили в том, что «среди учеников были распространены запрещенные сочинения, и гимназисты “занимались пением возмутительных стихов Рылеева и пр.”. Подчеркивалось, что это имело место в 1825 г., “следственно, перед самым открытием замыслов тайных обществ”»[41].

Николай I лично изучил доклад и написал на нем карандашом: «Согласен; тех из профессоров, кои нерусские, выслать за границу. Русских же выслать на места родины, отдав под присмотр полиции; а попечителю [Харьковского учебного округа] за слабое смотрение сделать выговор»[42].

Белоусова и еще ряд преподавателей уволили, поставили под надзор полиции, кое-кого и сослали.

А в 1832 году гимназия подверглась окончательному разгрому: на ее месте был создан физико-математический лицей с узкой специализацией.

Вероятно, «дело о свободомыслии» в Нежинской гимназии существенно повлияло на решение Гоголя отказаться от государственного поприща: слишком уж недостижимыми оказались его мечты. Но криминальные сюжеты, легшие вскоре в основу «Мертвых душ» и «Ревизора», носят отнюдь не беллетристический характер – они описаны с пониманием всей юридической подоплеки.

Взгляд Гоголя на механику криминального сюжета, по сравнению с Пушкиным, Достоевским, Островским, Толстым и Лесковым, имеет свою особенность в том, что, по словам Бердяева, у Гоголя «было совершенно исключительное по силе чувство зла. И он не находил тех утешений, которые находил Достоевский в образе Зосимы и в прикосновении к матери-земле»[43]. По Бердяеву, зло у Гоголя в последнюю очередь имеет социальную природу, оно – инфернально: «Вот что необходимо прежде всего установить – творчество Гоголя есть художественное откровение зла как начала метафизического и внутреннего, а не зла общественного и внешнего, связанного с политической отсталостью и непросвещенностью. … Гоголю не дано было увидеть образов добра и художественно передать их. В этом была его трагедия»[44].

Критики школы Белинского связывали и «Мертвые души», и «Ревизора» с социальными язвами, которые достаточно исправить для того, чтобы избавиться от хлестаковых, чичиковых и прочих наваждений русской действительности. Но Бердяев заметил, что «мертвые души не имеют обязательной и неразрывной связи с крепостным бытом и ревизор – с дореформенным чиновничеством. И сейчас после всех реформ и революций Россия полна мертвыми душами и ревизорами, и гоголевские образы не умерли, не отошли в прошлое, как образы Тургенева или Гончарова»[45].

Значит ли это, что в «Ревизоре», в «Мертвых душах» дихотомия добра и зла неразрешима, что сама социальная среда и искаженная внутренняя правда едва ли не каждой личности глубоко порочна, беспросветна, бесперспективна? Или у Гоголя всё же есть тропинка, ведущая к отцовскому образу, восстановление которого в социуме и в частной жизни в равной мере излечит от зла инфернального и криминального?

Расследуем этот путь, но сначала – почти детективная история о двух ревизорах.