Он убедительно пророчит мне страну,

Где я наследую несрочную весну,

Где разрушения следов я не примечу,

Где в сладостной сени невянущих дубров,

У нескудеющих ручьёв,

Я тень священную мне встречу.

Е. А. Баратынский, «Запустение»

Наше расследование криминальных сюжетов в русской классической литературе подошло к концу. Мы выяснили, что побудительным мотивом каждого преступления, с философской точки зрения, становится отсутствие – или утрата – Отца, то есть той воли, которая связывает героя произведения с сокровенными и глубинными смыслами тех озарений, которые передаются от поколения поколению в качестве наследия как нравственный закон.

Расследование мы начали с трагической гибели Андрея Гавриловича Дубровского, человека с прочной нравственной основой, которому ни родной сын, ни сын духовный не были готовы наследовать. В «Маленьких трагедиях» мы встретились с отцовско-сыновьими перевертышами, случившимися оттого, что человеческие отношения, которые должны быть основаны на чувствах истинных, и прежде всего на понятиях нравственных, здесь подменяются либо меркантильными, либо кощунственными, либо ложными смыслами. А в «Пиковой даме» мы обнаружили, что сын, не выполняющий обязательств перед Отцом, просто выпадает из времени – и прошлого, и будущего.

В «Мертвых душах» и «Ревизоре» пустующее отцовское место заполняют миражи и химеры. Эта пустота становится источником миражных интриг: герои принимают за отца лжеотца, устремляются за ним – и ожидаемо остаются у разбитого зеркала, в осколках которого отражены их собственные лица. Но Гоголь не был бы Гоголем, если бы лишь констатировал победу зла. Финал и «Ревизора», и «Мертвых душ» (особенно «Мертвых душ») меняет статус героя: лжесын вдруг превращается в блудного сына и обретает надежду на встречу с отцом в будущем.

В пьесах Островского утрата отцовского образа в старшем поколении порождает еще более разрушительный цинизм в поколении младшем («Свои люди – сочтемся») и ведет либо к вырождению, либо к гибели («Гроза»).

Исследуя темные провалы гибельной страсти, Лесков в «Леди Макбет Мценского уезда» показывает, как, утеряв связь с Отцом, легко превратиться в выродка, в недочеловека, по сути, в животное, или даже в камень.

Герой Достоевского из «Преступления и наказания» тщится утвердить на земле свой закон, основанный на ложных представлениях о высшей справедливости, о добре и зле, и этим отказывается от своего богосынства. Путь его возвращения к Отцу пролегает через страдание – только оно одно и может искупить грех.

А роман Толстого «Воскресение» вбирает в себя едва ли не всё, что было сказано предшественниками, и погружает нас в еще бо́льшие глубины.

В «Воскресении» мы узнаем и порочную судебную систему, описанную еще в «Дубровском», и грех неправого наследования, когда наследующий хочет пользоваться лишь правами, но не желает выполнять своих обязательств («Пиковая дама»).

Как и автор «Мертвых душ», автор «Воскресения» обращается к современникам с назидательным высказыванием; и тут и там центральный мотив – странствие (но если в «Мертвых душах» Гоголь дает лишь надежду на возвращение блудного сына к Отцу, то в «Воскресении» это возвращение явлено в полной мере).

В «Воскресении», как и в «Преступлении и наказании», неправая идея, замещающая собой пустующее отцовское место, – главный источник зла. Но у Достоевского ее вынашивает подпольный одиночка Раскольников, а у Толстого она – краеугольный камень и государственной системы, и тех, кто выступил против этой системы, кто убивал не в пример больше Раскольникова, не испытывая при этом никакого раскаяния.

Оба романа наполнены ужасом и запахом смерти, оба описывают путь ее преодоления. Этот путь и у Достоевского, и у Толстого лежит через принятие христианских заветов любви и прощения, через возвращение блудных детей к образу Отца.

Так как оба романа повествуют о победе над смертью, оба они связаны и с Пасхой. Пасхой заканчивается действие «Преступления и наказания», к Пасхе отсылает само название романа Толстого – «Воскресение».

Духовное воскресение означает обретение власти над своей жизнью, а власть над своей жизнью означает свободу от тягостных обстоятельств, толкающих к нравственно тупиковым решениям.

Еще одна любопытная линия, которая связывает Дубровского, Чичикова, Раскольникова и Нехлюдова, – линия Савла, то есть история возвращения к Отцу Небесному. Поставленные в ряд, эти персонажи русской прозы XIX века намекают нам как бы на единый, общий сюжет: первым уподоблен Савлу Дубровский (он – разбойник); Чичиков устремляется по дороге в свой Дамаск (правда, лишь в замыслах Гоголя); Раскольников стоит на пороге преображения; а собственно преображение явлено в Нехлюдове.

«Задача отца в том и состоит, чтобы противостоять времени: учредить ответственность, которая не умолкает с его течением, создать преемственность и память; уничтожить то обнуление, которое постигло бы всякое поколение, не будь их у нас» (Зойя, 107).

Независимо от того, как житейски складывался личный опыт каждого, все мы можем и должны пытаться узнать отца внутри себя.