Я не ее исправить, а себя исправить хочу.

Л. Н. Толстой, «Воскресение»

Проблема зла социального и частного, юридического и нравственного у Толстого разрешается как отпадение от Божьей заповеди о любви и как ложное понимание человеком и обществом смысла своей жизни. Это ложное понимание связано с темой отца и его наследием.

Об отцовом наследовании Нехлюдова. «Отец его был небогат, но мать получила в приданое около 10 тысяч десятин земли» (XXXII, 43).

Вопрос о земле как о наследной собственности – один из центральных в проблематике романа и вплетен в темы криминального и нравственного преступления. Увязать его с прочими вопросами Толстому было непросто, 24 октября 1895 года он записал в дневнике: «Брался за Воскресение и убедился, что это всё скверно, что центр тяжести не там, где должен быть, что земельный вопрос развлекает, ослабляет то и сам выйдет слабо. Думаю, что брошу. И если буду писать, то начну всё сначала. … Есть что-то такое – содержание, матерьял жизни, сама жизнь есть всё – Бог» (LIII, 62).

Для Нехлюдова наследство становится наследием греха, потому что владение землей дарит ему праздную жизнь. Грехопадение Нехлюдова свершилось не тогда, когда он соблазнил чистую девушку и бросил ее, а значительно раньше – когда отказался распорядиться наследством так, как диктовала ему совесть: «…во время своей первой молодости он был восторженным последователем Герберта Спенсера и в особенности, сам будучи большим землевладельцем, был поражен его положением в “Social statics” о том, что справедливость не допускает частной земельной собственности. С прямотой и решительностью молодости он не только говорил о том, что земля не может быть предметом частной собственности, и не только в университете писал сочинение об этом, но и на деле отдал тогда малую часть земли (принадлежавшей не его матери, а по наследству от отца ему лично) мужикам, не желая противно своим убеждениям владеть землею. Теперь, сделавшись по наследству большим землевладельцем, он должен был одно из двух: или отказаться от своей собственности, как он сделал это десять лет тому назад по отношению 200 десятин отцовской земли, или молчаливым соглашением признать все свои прежние мысли ошибочными и ложными.

Первого он не мог сделать, потому что у него не было никаких, кроме земли, средств существования. Служить он не хотел, а между тем уже были усвоены роскошные привычки жизни, от которых он считал, что не может отстать» (XXXII, 16).

Передаваясь из поколения в поколение, наследная собственность порождает у одних – обиду, у других – гнев, – поэтому, по Толстому, она – наследие греха.

Симонсон, избранник Катюши, – противоположность Нехлюдову в том, как он распорядился наследием своего отца, отказавшись наследовать грех: «Решив еще гимназистом, что нажитое его отцом, бывшим интендантским чиновником, нажито нечестно, он объявил отцу, что состояние это надо отдать народу. Когда отец не только не послушался, но разбранил его, он ушел из дома и перестал пользоваться средствами отца» (XXXII, 369).

Вместе с привычкой к роскоши, вместе с восприятием общественных пороков Нехлюдов утрачивает свое самостояние, а с ним теряет в душе и отцовский образ. Воспользовавшись девушкой по своей прихоти, влекомый вожделением и желанием покрасоваться в глазах армейского приятеля, он решает, что его обязательства перед жертвой исчерпываются исключительно финансовым возмещением, – и более не проявляет интереса ни к судьбе Катюши, ни к зачатому им ребенку. Но когда позже, в унаследованном от тетушек Кузминском, Нехлюдов, впервые заинтересовавшись судьбой своего ребенка, узнаёт, что ребенок умер… от голода, то испытанный им ужас от содеянного прежде свидетельствует о том, что и в самом Нехлюдове начинает проклевываться отцовский образ.

Вернувшись, в очередной раз, к тревожным мыслям, что он многое потеряет, отдав свою собственность крестьянам, Нехлюдов вдруг открывает, что эта собственность его больше не тяготит: «…он теперь не думал о том, что с ним произойдет, и его даже не интересовало это, а думал только о том, что он должен делать. И удивительное дело, что нужно для себя, он никак не мог решить, а что нужно делать для других, он знал несомненно. Он знал теперь несомненно, что надо было отдать землю крестьянам, потому что удерживать ее было дурно. Знал несомненно, что нужно было не оставлять Катюшу, помогать ей, быть готовым на всё, чтобы искупить свою вину перед ней. Знал несомненно, что нужно было изучить, разобрать, уяснить себе, понять все эти дела судов и наказаний, в которых он чувствовал, что видит что-то такое, чего не видят другие. Что выйдет из всего этого – он не знал, но знал несомненно, что и то, и другое, и третье ему необходимо нужно делать. И эта твердая уверенность была радостна ему» (XXXII, 225–226).

Нравственный путь Нехлюдова – это путь из состояния доотцовского в состояние отцовское. Он начинается тогда, когда Нехлюдов принимает решение защитить Катюшу от несправедливости системы, берет на себя ответственность за ее жизнь, ее будущее. Но это не становится для героини ярмом: в конце романа она решает выйти замуж за другого человека – и Нехлюдов ее отпускает[227].

Новый путь открылся перед Нехлюдовым потому, что он свои поступки стал понимать как служение отцовской воле: «Всё это понять, понять всё дело хозяина – не в моей власти. Но делать его волю, написанную в моей совести, – это в моей власти, и это я знаю несомненно. И когда делаю, несомненно спокоен» (XXXII, 226).

Этот путь герой романа обрел, отрешившись от инстинкта собственничества – не только на землю, но и на человека: «Радовало и подымало Нехлюдова на не испытанную им высоту сознание того, что никакие поступки Масловой не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни с фельдшером – это ее дело: он любит ее не для себя, а для нее и для Бога» (XXXII, 308).

В этом и есть суть отцовской любви, в этом – ее божественный образ: любовь оберегает, но не довлеет.

Об отце Катюши Масловой. Отец Катюши – неизвестный бродяга (а может, крестьянин), не оставивший дочери ни наследства, ни имени, ни прав. В сюжете он не играет никакой роли, а в символическом измерении образ отца можно толковать с точки зрения социальной и христианской. Отсутствие отца означает полную беззащитность девушки, которая и становится легкой добычей для барчука, а, соблазненная им, продолжает свое падение.

В толстовской интерпретации христианства, Катюша – по рождению – уподоблена Христу. В «Соединении и переводе четырех Евангелий» Толстой пишет: «Была девица Мария. Девица эта забеременела неизвестно от кого. Обрученный с нею муж пожалел ее и, скрывая ее срам, принял ее. От нее-то и неизвестного отца родился мальчик. Мальчика назвали Иисус (букв. Спасение. – Г. С.)» (XXIV, 48). Сравните с историей Катюши: «…была очень обыкновенная история. Маслова была дочь незамужней дворовой женщины, жившей при своей матери-скотнице в деревне у двух сестер-барышень помещиц. Незамужняя женщина эта рожала каждый год, и, как это обыкновенно делается по деревням, ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося, ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода. Так умерло пять детей. Всех их крестили, потом не кормили, и они умирали. Шестой ребенок, прижитый от проезжего цыгана, была девочка, и участь ее была бы та же, но случилось так, что одна из двух старых барышень зашла в скотную, чтобы сделать выговор скотницам за сливки, пахнувшие коровой. В скотной лежала родильница с прекрасным здоровым младенцем. Старая барышня сделала выговор и за сливки и за то, что пустили родившую женщину в скотную, и хотела уже уходить, как, увидав ребеночка, умилилась над ним и вызвалась быть его крестной матерью. Она и окрестила девочку, а потом, жалея свою крестницу, давала молока и денег матери, и девочка осталась жива. Старые барышни так и называли ее “спасенной”» (XXXII, 6–7).

Параллели между Катюшей и Христом не только в том, что в толстовской интерпретации христианства отцы обоих неизвестны. «Как Христос родился в яслях, где был скот, так и Маслова родилась в скотной. Христа звали Спаситель, а Маслову – “спасенной”. То, что Христос был для Толстого человеком, выражается и в том, что Маслова – шестой ребенок. Если обратиться к Библии, то там повествуется о появлении человека на шестой день с начала творения мироздания»[228].

Имя героини также связано с Божьим происхождением: Екатерина – чистая, непорочная, а Маслова имеет в своем корне «масло», встречающееся в канонических Евангелиях: «Так, маслом смазывала голову Иисусу женщина (Мф. 26:7–12); некоторые девы, ждущие жениха, позабыли налить в светильники масло (Мф. 25:1–13). Масло ассоциируется с лампадой, чье горение – свет, а свет – путь Бога»[229].

И свой житейский путь Катюша проходит, подобно Христу, столкнувшись с тремя искушениями. Два из них она преодолела (не бросилась под поезд после родов и не воспользовалась возможностью «подзаработать» на писателе). Но последнее искушение, искушение человеческой цивилизации – красиво одеваться, – взяло вверх, и она подалась в публичный дом, что стало не только частным ее злом, но последствием зла социального: «…с тех пор началась для Масловой та жизнь хронического преступления заповедей божеских и человеческих, которая ведется сотнями и сотнями тысяч женщин не только с разрешения, но под покровительством правительственной власти, озабоченной благом своих граждан, и кончается для девяти женщин из десяти мучительными болезнями, преждевременной дряхлостью и смертью» (XXXII, 10–11).

Изображение суда над героиней также содержит параллели с Евангелием. Как и Христос, Катюша проходит свой крестный путь в сопровождении солдат – путь в суд человеческий, символическую Голгофу, и это происходит 28 апреля[230], в пятницу (рифмуется со Страстной пятницей). Народу собралось много, и из «зрителей» один мужик «перекрестился и подал ей копейку» (этот эпизод напоминает Симона Киринеянина, помогшего Христу нести крест), а из-под ног Катюши вылетел голубь – символ союза Бога и человека. Как на суде Христа присутствовали три женщины и один мужчина, так и на Катюшином суде присутствуют три женщины и мужчина (кучер). И судят Маслову вместе с двумя другими преступниками, один из которых раскаялся (Симон Петрович Картинкин), а другая насмехалась (Евфимья Ивановна Бочкова) – вновь параллели с Христом на Голгофе.

Вынесенный Катюше приговор очевидно несправедлив, она осуждена безвинно, председатель суда в этом также убежден – но самоустранился, как во время судилища над Христом самоустранился Пилат. После приговора Маслову повели в камеру – амбивалентный символ смерти и воскрешения. Случилось это в 6-м часу (и Христа распяли в это же время).

Многочисленные параллели с Христом подводят нас к тому, что Маслова, по мысли Толстого, – дочь Божия. «Думается, что по окончательной мысли автора Маслова как образ женщины вообще “не умирала”, чтобы “воскресать”; Толстой показывает лишь искажение ее внешнего положения; совесть, которая для Толстого являлась “лакмусовой бумажкой” нравственности, у Масловой оставалась незамутненной, неповрежденной. Образ Масловой раскрывается как образ “умершего” сына Бога, но “воскресающего” тогда, когда люди осознают свою вину перед нравственными законами»[231].

Параллели с Христом усиливаются, когда Катюша на суде представляется вымышленным именем – Любовь. Это имя отражает христианское отношение ко всему, что с ней случилось: «Маслову в ее безвыходном положении унижают, насилуют, в принципе, убивают ее ребенка, бьют ее; судят, сажают в тюрьму… А она все равно никому не противится. Она всех милует. Прослеживается аналогия с Христом, который возвестил о любви Бога, которая несла милость людям и была превыше закона человеческого»[232].

Эта аналогия подтверждается развитием отношений с Нехлюдовым после суда. Нехлюдов уже на первом свидании в тюрьме (в воскресенье) просит у Масловой прощения и предлагает жениться на ней[233], но одного желания мало – требуется деяние, чтобы искупить вину. На втором свидании Маслова указывает Нехлюдову на безвинно осужденных Меньшовых и просит его помочь им, что, по сути, реминисценция библейского: «…истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших (выделено мной. – Г. С.), то сделали Мне» (Мф. 25:40), а сама от брака с ним отказывается: «Ты мной хочешь спастись …. Ты мной в этой жизни услаждался, мной же хочешь и на том свете спастись!» (XXXII, 166) Нехлюдов помогает Меньшовым и другим осужденным, и на третьем свидании Маслова ему наконец поверила, и в ней начала пробуждаться та самая Катюша, которую Нехлюдов не находил в ней прежде: «“Да, да, она совсем другой человек”, – думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви» (XXXII, 196).

По мере развития сюжета, по мере того, как в Нехлюдове крепнет отцовский образ, он, Нехлюдов, начинает видеть присутствие Бога и в Катюше Масловой, – как и он, она готова пожертвовать собой: «Катюша не хочет моей жертвы, а хочет своей. Она победила, и я победил» (XXXII, 326).

Государство и церковь как лжеотцы. Лжеотцы в романе – это судьи и чиновники: для них судебное разбирательство не поиск истины, не восстановление справедливости, а бюрократическая процедура, с которой хочется поскорее покончить[234]. Государственная система, создававшаяся ради того, чтобы направить человека и облегчить ему жизнь, на деле добивается прямо противоположного: «Вместо пресечения было только распространение преступлений. Вместо устрашения было поощрение преступников …. Вместо исправления было систематическое заражение всеми пороками» (XXXII, 413). Система создает условия, при которых люди не только глубоко страдают, но и гибнут. И это лишний раз свидетельствует о ее лжеотцовской сущности.

Вот Нехлюдов посещает старого генерала, обязанность которого «состояла в том, чтобы содержать в казематах, в одиночных заключениях политических преступников и преступниц и содержать этих людей так, что половина их в продолжение десяти лет гибла, частью сойдя с ума, частью умирая от чахотки и частью убивая себя: кто голодом, кто стеклом разрезая жилы, кто вешая себя, кто сжигаясь» (XXXII, 265). Если у Достоевского зло происходит от того, что «человека идея съела»[235], то в «Воскресении» человека «съела» система: «Старый генерал знал всё это, всё это происходило на его глазах, но все такие случаи не трогали его совести, так же как не трогали его совести несчастья, случавшиеся от грозы, наводнений и т. п. Случаи эти происходили вследствие исполнения предписаний свыше, именем государя императора. Предписания же эти должны неизбежно были быть исполнены, и потому было совершенно бесполезно думать о последствиях таких предписаний. Старый генерал и не позволял себе думать о таких делах, считая своим патриотическим, солдатским долгом не думать для того, чтобы не ослабеть в исполнении этих, по его мнению, очень важных своих обязанностей» (XXXII, 265–266).

Общаясь с генералом, Нехлюдов лишний раз убеждается в том, что именно государственная система поощряет преступления и убийства: «Нехлюдов слушал его хриплый старческий голос, смотрел на … этот белый крест, которым гордился этот человек, особенно потому, что получил его за исключительно жестокое и многодушное убийство, и понимал, что возражать, объяснять ему значение его слов – бесполезно» (XXXII, 269). Здесь же Толстой объясняет, почему такое положение дел будет оставаться и дальше и почему генерал, как и многие подобные ему, никогда не выберет пути к воскресению. Прощаясь с Нехлюдовым, генерал говорит «тоном, не допускавшим возможности сомнения»: «…Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем. … И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть» (XXXII, 270).

Не только государство, но и церковь, по Толстому, выродилась в лжеотцовскую систему. В «Воскресении» православный священник относится к священнодействию формально, ровно так, как и судьи – к судебному процессу: страдания арестантов, забывая о милосердии, он игнорирует («это не его дело») и легко благословляет людей на этап, хотя знает, что не все его переживут.

Кроме православного священника, в «Воскресении» показан и его оппонент, старик-раскольник, на словах проповедующий заповеди Божьи, а на деле отступающий от них: ни любовь, ни прощение ему не ведомы, он только и делает, что обличает, – и потому не находит поддержки ни у простого люда, ни у Нехлюдова. Раскольник – такой же лжеучитель и лжеотец, как и православный священник.

А об англичанине-миссионере, который говорит с заключенными по-английски и не в силах процитировать Евангелие, и говорить не приходится.

О том, что церковь, по Толстому, не выполняет пасторскую роль, не заботится о претворении Отеческой воли, свидетельствует и отношение к религии и вере в среде чиновников, решающих вопросы жизни и смерти заключенных. Так, например, по делу о сектантах Нехлюдов встречается с чиновником Топоровым, от которого зависит их судьба. Топоров, пишет Толстой, «относился к поддерживаемой им религии так, как относится куровод к падали, которою он кормит своих кур: падаль очень неприятна, но куры любят и едят ее, и потому их надо кормить падалью» (XXXII, 297).

О лжеотцовском содержании той организации, которую представляет Топоров, свидетельствует и обмен репликами между ним и Нехлюдовым. На реплику Нехлюдова: «Но каким же образом во имя религии нарушаются самые первые требования добра – разлучаются семьи…» – Топоров отвечает: «С точки зрения частного человека, это может представляться так, … но с государственной точки зрения представляется несколько иное» (XXXII, 299).

Когда Нехлюдов взялся за то, чтобы исправить случившуюся с Катюшей несправедливость, он с ужасом осознал, что государственная система, которая должна выполнять по отношению к человеку роль отца, – на самом деле бездушная бюрократическая машина, не ведающая ни логики, ни сострадания, ни совести, ведь безвинно осуждена не только Катюша, но и бесчисленное множество людей. Система не ведает милосердия, она способна лишь наказывать и растлевать ради буквы закона, совершенно не задумываясь о последствиях всего этого в будущем: «Люди, пожившие в тюрьме, всем существом своим узнавали, что, судя по тому, что происходит над ними, все те нравственные законы уважения и сострадания к человеку, которые проповедываются и церковными и нравственными учителями, в действительности отменены, и что поэтому и им не следует держаться их» (XXXII, 412).

Система не только вытесняет образ Отца Небесного, но и делает бессильной отцовскую любовь на земле. Так, «крестьянские отцы» не могут защитить своих детей. Приехав в Кузминское, Нехлюдов выясняет, что мужа крестьянки Анисьи отправили в острог за две срезанные в лесу березки: «Теперь шестой месяц сидит, а баба побирается, трое ребят да старуха убогая» (XXXII, 213). Один из детей Анисьи «странно улыбался всем своим старческим личиком и всё шевелил напряженно искривленными большими пальцами. Нехлюдов знал, что это была улыбка страдания» (XXXII, 217). Или уже на этапе – Нехлюдов видит, как «шла беременная женщина, насилу волочившая ноги» (XXXII, 330).

Система безжалостна не только к тем, кого осудила, но и к тем, кто ей служит. Она вытесняет личную совесть, вытесняет Бога и подменяет его собой. Нехлюдов приходит к мысли, что «люди … признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим Богом написанный в сердцах людей» (XXXII, 351).

То, что утрата отцовского образа – это основная причина несчастий и зла, воплощающегося в криминальных деяниях, свидетельствует и образ сенатора Владимира Васильевича Вольфа. Как сенатор, то есть как часть всей управляющей системы, он охарактеризован Толстым так: «Он считал себя не только un homme très comme il faut[236], но еще и человеком рыцарской честности. Под честностью же он разумел то, чтобы не брать с частных лиц потихоньку взяток. Выпрашивать же себе всякого рода прогоны, подъемные, аренды от казны, рабски исполняя за то всё, что ни требовало от него правительство, он не считал бесчестным. Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал это в то время как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он не только не считал бесчестным, но считал подвигом благородства, мужества, патриотизма…» (XXXII, 257).

И далее, в том же абзаце, наравне с тем, как справлялся Вольф с «государственным отцовством», описано и каким был Вольф в жизни своей семьи: он «не считал … бесчестным то, что … обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу. Напротив, считал это разумным устройством своей семейной жизни» (XXXII, 257).

Полный крах как отец он потерпел в отношении собственного сына, который в двадцать лет за пьянство и разврат «был изгнан из дома за то, что … нигде не кончил курса и, вращаясь в дурном обществе и делая долги, компрометировал отца. Отец один раз заплатил за сына двести тридцать рублей долга, заплатил и другой раз шестьсот рублей, но объявил сыну, что это последний раз, что если он не исправится, то он выгонит его из дома и прекратит с ним сношения. Сын не только не исправился, но сделал еще тысячу рублей долга и позволил себе сказать отцу, что ему и так дома жить мучение. И тогда Владимир Васильевич объявил сыну, что он может отправляться куда хочет, что он не сын ему. С тех пор Владимир Васильевич делал вид, что у него нет сына, и домашние никто не смели говорить ему о сыне, и Владимир Васильевич был вполне уверен, что он наилучшим образом устроил свою семейную жизнь» (XXXII, 257–258).

Рассуждения Толстого о собственности, о власти греховного наследия, о безнравственной сущности сложившейся системы приводят писателя и его героя к печальному – и страшному для всего общества – итогу: «“Народ вымирает, привык к своему вымиранию, среди него образовались приемы жизни, свойственные вымиранию, – умирание детей, сверхсильная работа женщин, недостаток пищи для всех, особенно для стариков. И так понемногу приходил народ в это положение, что он сам не видит всего ужаса его и не жалуется на него. А потому и мы считаем, что положение это естественно и таким и должно быть”. Теперь ему (Нехлюдову. – Г. С.) было ясно, как день, что главная причина народной нужды, сознаваемая и всегда выставляемая самим народом, состояла в том, что у народа была отнята землевладельцами та земля, с которой одной он мог кормиться» (XXXII, 217–218).