Лев Николаевич Толстой мог стать юристом: в бытность студентом Казанского университета он перевелся с восточного факультета на юридический, где учился у известного профессора Д. И. Мейера[197]. Но в 1847 году, не закончив курса, писатель университет бросил, а свой интерес к праву и юриспруденции воплотил в дальнейшем в собственной системе взглядов.

В «Письме студенту о праве»[198] Толстой писал: «Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем всё более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права[199], которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки»[200].

Писатель не принимал юриспруденцию потому, что интерпретировал ее как право одних людей угнетать других: «…правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им – властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать всё то, что им не запрещено» (XXXVIII, 55). Юриспруденцию Толстой объявляет опасной и зловредной, потому что «большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают “ученые”», безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого “учеными” людьми обмана» (XXXVIII, 56).

Моральные и правовые идеи оказались у Толстого предельно связаны друг с другом. Они восходят к толстовскому озарению о том, что те ничтожные дела, которыми люди (включая его самого) наполняют свою жизнь, не выдерживают испытания судом вечности, и «отсюда негативное неприятие тех форм жизни и культуры, государственно-правовой организации, которые увековечивают это маленькое, относительное, преходящее и не стремятся к абсолютному. Эта сила морального прозрения в неправду мира у него не меньше его эстетического дара восхищаться красотой мира»[201].

Юридическое право Толстой предлагает заменить любовью в высшем, христианском ее значении. Эта мысль детально раскрывается в его произведении «Путь жизни»[202]. Базируясь на своем понимании любви как главного источника смысла жизни, Толстой анализирует социально-правовые вопросы в главах «Неравенство», «Насилие», «Наказание», «Суеверие государства». И вот что он говорит о насилии: «Одна из главных причин бедствий людей – это ложное представление о том, что одни люди могут насилием улучшать, устраивать жизнь других людей» (XLV, 202). Наказание он считает формой мести, а не способом исправить человека: «Люди говорят, что можно воздавать злом за зло для того, чтобы исправлять людей. Это неправда. Люди обманывают себя. Люди платят злом за зло не для того, чтобы исправлять людей, а для того, чтобы мстить. Исправлять зло нельзя тем, чтобы делать зло» (XLV, 225). Кульминации толстовский правовой нигилизм достигает в главе «О суеверии государства»: «Законы не исправляют и улучшают, а ухудшают и портят людей» (XLV, 268).

Толстой приходит к антитезе закона – нравственности, закона – совести: «Все люди одинаково разумные существа, и управлять ими может только то, что выше их. Выше же их только одно: тот дух, который живет во всех их, то, что мы называем совестью. И потому людям нужно повиноваться только своей совести, а не людям, которые назовут себя царями, палатами, конгрессами, сенатами, судами» (XLV, 271).

Но называть Льва Николаевича только утопистом и романтиком несправедливо: он был активным практиком в своем стремлении «исправить то, что есть в человеке, дать ему понять и почувствовать нравственный закон, его реальность и силу»[203]. В этом смысле Толстой не утопист, увлеченный фантастическими теориями, а «нравственный реалист, порой излишне категоричный и моралистичный, но не перестающий быть от этого правдивым»[204].

Открыв, что «вечный закон добра» универсален, Толстой требовал следовать ему во всех сферах бытия частного и общественного. «В этом смысле работа Л. Н. Толстого по обнаружению этого начала может считаться работой по нравственному оздоровлению человека и общества, без которого все усилия в области улучшения правосознания и повышения правовой культуры ни к чему существенному не приведут»[205].

Практическая реализация нравственной философии толкнула Толстого на многие хлопоты по делам невинно осужденных или тех, кто совершил преступления в силу обстоятельств, а не злого умысла. По сути, писатель стал первым русским правозащитником[206]. Правозащитный опыт Толстого отразился в описании хождений Нехлюдова по судам и тюрьмам. Например, в 1866 году Толстой активно участвовал в деле Шабунина[207]: написал письмо императору Александру II с просьбой о помиловании Шабунина, а в дневниках за 1866 год выражал гнев и отчаяние из-за его казни. В 1895 году он глубоко интересовался делом молокан и в своей статье «Стыдно» (1895) осудил преследование сектантов; о вопросах помощи им писал также в письмах В. Г. Черткову и министру юстиции Н. В. Муравьёву.

После убийства Александра II Толстой заступался за цареубийц и через К. П. Победоносцева направил письмо Александру III с просьбой не казнить их. Победоносцев письмо императору не передал и рекомендовал ему не поддаваться на подобного рода просьбы.

Хлопотал Толстой и по вопросам земельных споров и помощи крестьянам, хлопотал и за бывшего под надзором полиции В. Г. Черткова (писал письма министру внутренних дел И. Л. Горемыкину).

Был у него и опыт присяжного заседателя и отказа от этой обязанности. Личный секретарь Толстого, Н. Н. Гусев, пишет, что писателя назначили на выездную сессию Тульского окружного суда, проходившую в городе Крапивне 28–29 сентября 1883 года. Толстой в суд явился, а судействовать отказался: «Я никогда не забуду, как лет двадцать тому назад меня назначили в судьи. Я поехал. Но когда вошел в зал суда, когда увидал судей, подсудимых и всю картину суда, мне стало очевидно, что я не могу судить»[208].

Об отказе Толстого написали в газетах, дело вызвало резонанс, а министр внутренних дел граф Д. А. Толстой направил Александру III донесение, полное возмущения: «По предварительному соглашению с г. министром юстиции, мною приняты меры к тому, чтобы сведения об этой возмутительной выходке пользующегося известностью и влиянием писателя не проникли в печать. Столь оскорбляющее достоинство суда заявление гр. Л. Н. Толстого подлежит, безусловно, резкому осуждению со стороны правительства и вызывает необходимость принятия мер к предупреждению подобных нежелательных явлений, способных подорвать доверие к суду и вызывающих возмущение у всех искренне верующих людей»[209]. Приведенные цитаты обоих Толстых – писателя и министра – лучше всякого комментария передают суть конфликта нравственных представлений отдельного человека и правовой системы.

Интересуясь криминальной проблематикой, Толстой собрал в яснополянской библиотеке обширную литературу по криминологии[210] – труды русских и западноевропейских ученых и юристов, среди них: Дорн Х. Уголовное право и нравственность. СПб., 1907; Казанский П. Право и наследственность как явление всемирной истории. СПб., 1902; Малиновский И. Кровавая месть и смертная казнь. Вып. 1–2. Томск, 1908–1909; Малиновский И. Русские писатели-художники о смертной казни. Томск, 1910; Шиловский П. Судебные очерки. Вып. 1: Английское тюремное дело. Лондонский мировой судья. Три статьи о русском судопроизводстве. Английский присяжный суд. Английский сенат. О судьбе. СПб., 1899; Ядринцев Н. М. Русская община в тюрьме и ссылке. СПб., 1872; Янжул И. И. В трущобах Англии. Лондон, 1890[211].

Однако сведения Толстой черпал не только из книг, но и из жизни. Он посещал тюрьмы, присутствовал на судебных процессах, общался с яркими представителями юриспруденции – Н. К. Муравьёвым, В. А. Маклаковым, Н. В. Давыдовым, Г. А. Русановым и, конечно, А. Ф. Кони. От последнего он и узнал случай, легший в сюжетную основу романа «Воскресение».