Островского Лесков высоко ценил как мастера слова и во многом следовал за его художественной мыслью: «Уже самый типаж Лескова – молодая купеческая жена (“Леди Макбет”), сваха (“Воительница”), самодур (“Расточитель”) – ассоциируется с персонажами пьес Островского, но в трактовке темы, в раскрытии образов писатель пытается идти своим путем»[141]. Этот «свой путь» выражается в том, что, если Островский в той же «Грозе» изображает «луч света» (хоть и последний в закатном небе Калинова), то Лесков – саму тьму: «Страшная непредсказуемость обнаруживается в душах героев. Какая там “Гроза” Островского – тут не луч света, а фонтан крови бьет со дна души; тут Анна Каренина предвещена – отмщение бесовской страсти; тут Достоевскому под стать проблематика – недаром же Достоевский и напечатал “Леди Макбет…” в своем журнале. Ни в какую “типологию характеров” не уложишь лесковскую четырехкратную убийцу ради любви»[142].

Героини Островского и Лескова не случайные тезки: обе замужем, обе бездетные, обе заперты в мужнем доме, обе страдают от существующего уклада: одна – от неволи, другая – от скуки; обе натуры страстные и способные к «незаконной» любви.

Катерина Кабанова – из любящей семьи, и росла как любимый ребенок. То же – и у Катерины Измайловой: «…живя девушкой в бедности, она привыкла к простоте и свободе: пробежать бы с ведрами на реку да покупаться бы в рубашке под пристанью или обсыпать через калитку прохожего молодца подсолнечною лузгою; а тут всё иначе» (I, 97).

Но героини различны по отношению к вере: набожную Катерину Кабанову мы видим в церкви (и там «у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то будто светится»), а Измайлову – нет. Она не только не боится Бога, но даже не задумывается о нем. А при попытке молиться у нее возникают богопротивные мысли: «Катерина Львовна хочет припомнить молитву и шевелит губами, а губы ее шепчут: “как мы с тобой погуливали, осенние долгие ночи просиживали, лютой смертью с бела света людей спроваживали”» (I, 141).

Разное у них и отношение к запретной любви. Для Кабановой она – грех. А в Катерине Измайловой просыпается что-то языческое. Для ее любви не существует ни нравственных препятствий, ни житейских – даже страх каторги ее не останавливает.

Героини приходят к одинаковому концу – к самоубийству. В свете морали XIX века это закономерный финал для жен, изменивших мужу (отношение к женской измене было гораздо строже, чем к измене мужской). Но если самоубийство Катерины Кабановой – это попытка искупления и это символ гибели уходящей эпохи, то самоубийство Катерины Измайловой, мотивированное убийством соперницы, не наказание и не искупление, – это победа демонических сил, владеющих героиней и достигающих в этот момент апогея своей власти. И потому финал повести Лескова оказывается совершенно неожиданным с точки зрения морали.