В мире Гоголя преступления порождаются миражами[55] – или светского блеска, или богатства, или собственного величия. В комедии «Ревизор» мираж лег на бедный уездный городок задолго до появления в нем Хлестакова. Это случилось тогда, когда городничим стал человек, который вместо того, чтобы управлять городом, грабит его; когда попечителем богоугодных заведений стал человек, который, вместо того чтобы лечить больных, создает все условия для их скорейшей смерти; когда судьей стал взяточник, берущий взятки борзыми щенками. Мираж возникает тогда, когда слова «городничий», «попечитель», «судья», обозначающие отеческую деятельность, начинают прикрывать собой мошенников, боящихся не укоров своей совести, а начальства. Персонажи вроде Хлестакова (или Чичикова) доводят миражи до максимальной достоверности, чтобы потом их разрушить.
Криминальный сюжет «Ревизора» обеспечен системой персонажей пьесы: с одной стороны, преступники – это чиновники-взяточники, злоупотребляющие своими полномочиями и дурно исполняющие свои обязанности; с другой стороны – Хлестаков, на глазах у зрителей и чиновников города меняющий роль за ролью: он то невольный пройдоха без злого умысла, то влиятельный «ревизор», дознаватель, готовый губить или миловать местных управленцев – или даже даровать им блестящее будущее. В финале чиновники во главе с городничим понимают, что имели дело с самозванцем, но для зрителя этот самозванец и правда сыграл роль проницательного дознавателя: уж очень меткие характеристики дает он каждому чиновнику в своем письме другу Тряпичкину. Но свои роли Хлестаков играет нечаянно, случайно, подчиняясь той тени, которую он же и стал отбрасывать в лучах ужаса, исходящего от окружающих его чиновников. Этот ужас связан в первую очередь не с криминальной или злой природой персонажей, а с пустующим отцовским местом в жизни каждого из них.
Присмотримся же к этой пустоте, породившей химер.
В «Замечаниях для господ актеров» о Хлестакове сказано, что он «без царя в голове», то есть герой заявлен как легкомысленный человек, неспособный принять на себя образ отца, не имеющий нравственного и интеллектуального ориентира. Вот почему он «говорит и действует без всякого соображения», «не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли» (III, 219).
Не имея отца внутреннего, Хлестаков боится отца родного, как боятся родителей заигравшиеся дети. Ситуация «Хлестаков в неприятном ожидании встречи с отцом» и ситуация «Чиновники в неприятном ожидании встречи с ревизором» – это одна и та же ситуация. И именно в ее плоскости разрешается вопрос о причинах казенного зла и должностных преступлений, творимых в городе, откуда «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь» (III, 222).
О том, что поведение Хлестакова совершенно не соответствует отцовским ожиданиям и требованиям, говорит его слуга Осип: «Батюшка пришлет денежки, чем бы их попридержать – и куды!.. пошел кутить…» (III, 235–236); «А отчего? – оттого, что делом не занимается: вместо того, чтобы в должность, а он идет гулять по прешпекту, в картишки играет. Эх, если бы узнал это старый барин! Он не посмотрел бы на то, что ты чиновник, а поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня б четыре ты почесывался» (III, 236). Именем же отца в конце комедии Осип урезонивает своего барина, понуждая его к отъезду: «И батюшка будет гневаться, что так замешкались» (III, 274).
Сам Хлестаков рассказывает про отца: «Рассердился старик, что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге. Он думает, что так вот приехал да сейчас тебе Владимира в петлицу и дадут. Нет, я бы послал его самого потолкаться в канцелярию» (III, 244). Хлестаков уже готовится к неприятному разговору с родителем о своем будущем: «Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга» (III, 244). Неуважительное отношение к отцу сказывается и в том, как восхищается Хлестаков другом Тряпичкиным, который «отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит» (III, 274). В финале комедии отец в воображении Хлестакова и вовсе как бы исчезает, превратившись вдруг в «дядю»: «…на один день к дяде, богатый старик» (III, 284). Разгоряченный всеобщим благоговением, Хлестаков уже самого себя мнит отцом всем чиновникам города – а в таком случае разве ему грозит отцовское возмездие.
Завиральное хвастовство Хлестакова – это хвастовство сына, пытающегося хотя бы в своих фантазиях примерить на себя роль отца. Но фантазии выдают его с головой: Хлестаков так и не уяснил, в чем состоит суть отцовского образа, отцовство для него не в обязанностях, а в сплошных удовольствиях, не тяжком созидательном труде, а в светских развлечениях.
Но истосковавшиеся по отцу горожане с готовностью находят отцовский образ в фигуре Хлестакова. И купцы, и просительницы, умоляя Хлестакова о заступничестве перед городничим, так его и называют – «отец»: «Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью» (III, 276); «Изволь, отец наш!» (III, 277); «Милости твоей, отец, прошу! Повели, государь, выслушать!» (III, 277).
Ушлые, но доверчивые чиновники перед «начальством» трепещут. Вот городничий, пытаясь понравиться Хлестакову, говорит: «А здесь, можно сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства» (III, 252); «Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, всё думаешь: “Господи боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..” Наградит ли оно или нет – конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце. Когда в городе во всём порядок, улицы выметены, арестанты хорошо содержатся, пьяниц мало… то чего ж мне больше? Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчиво, но пред добродетелью всё прах и суета» (III, 253). Логика городничего, как и прочих чиновников, – детская: если понравишься отцу, тебя не накажут, а может быть, даже дадут сладкое! Люди, не нашедшие отцовский образ самих в себе, не отличают и отца от лжеотца.
И чиновники, и Хлестаков о будущем фантазируют, но не созидают его. Хлестаков раздул свои фантазии до таких химерических масштабов, что сам превратился в мираж отца и поменялся с городничим, вопреки возрасту и здравому смыслу, ролями: когда Хлестаков противится отправляться из трактира в тюрьму, видавший виды, вовсе не юный, Антон Антонович оправдывается перед ним так, словно Хлестаков – его строгий родитель: «По неопытности, ей-богу, по неопытности…» (III, 242). Поскольку Хлестаков становится для городничего отцовской фигурой, он в воображении городничего способствует его карьере и имеет в голове план для его, городничего, прекрасного будущего.
Об утрате персонажами образа Отца Небесного Гоголь сообщает и именованием героев – не только их фамилии имеют «говорящие» значения, но и имена. В русской культуре ребенка нарекали именем святого, как бы связывая его с небесным покровителем и с его судьбой. Современники Гоголя в большей мере, чем современный читатель, были погружены в этот житийный контекст, и потому у них легко возникали ассоциативные связи, на которые рассчитывал писатель[56].
Рассмотрим же и мы житейские роли некоторых персонажей пьесы и их небесных покровителей.
Антон Антонович Сквозник-Дмухановский. По социальному статусу и по семейному положению он – отец в своей семье и отец города, и даже производит такое впечатление: «его каждое слово значительно» (III, 219).
В качестве отца города городничий оказывается несостоятелен – и не только потому, что город при нем находится в самом плачевном виде: «в эти две недели высечена унтер-офицерская жена! Арестантам не выдавали провизии! На улицах кабак, нечистота! Позор! Поношенье!» (III, 230). Дело не только в этом, но еще и в том, что Антон Антонович видит причину такого положения дел не в своем управлении, а в том, что город не хорош сам по себе: «Что за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник, или просто забор – черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!» (III, 232).
Городничий считает себя человеком верующим: «…а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви» (III, 224). Бога он мыслит по собственному образу и подобию. Во-первых, Бог оправдывает его прегрешения: «…нет человека, который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим Богом устроено, и волтерьянцы напрасно против этого говорят» (III, 223). Во-вторых, Бог для него вроде подельника, который помогает выкрутиться: «Бывали трудные случаи в жизни, сходили, еще даже и спасибо получал. Авось Бог вынесет и теперь» (III, 230). В-третьих, Бог вроде начальника небесного, который спасет от земного ревизора, если дать ему достойную взятку: «Боже, чтоб сошло с рук поскорее, а там-то я поставлю уж такую свечу, какой еще никто не ставил: на каждую бестию купца наложу доставить по три пуда воску» (III, 232). Разве человек, мыслящий Отца Небесного чиновником вроде себя, распознает истинного ревизора?!
Мечты городничего вовсе не отцовские: в них нет будущего, выходящего за пределы удовольствия, даже его фантазии никак не связаны с дочерним счастьем: «Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить, потому что он запанибрата со всеми министрами и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы? … Ведь почему хочется быть генералом? – потому что, случится, поедешь куда-нибудь – фельдъегеря и адъютанты поскачут везде вперед: “Лошадей!” И там на станциях никому не дадут, всё дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там – стой, городничий! Хе, хе, хе(заливается и помирает со смеху), вот что, канальство, заманчиво!» (III, 288).
Городничий держит себя не отцом города, а полновластным, но безответственным и бессовестным хозяином. Горожане Хлестакову жалуются: «То есть, не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берёт: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец не будет есть, а он целую горсть туда запустит» (III, 276).
О том, что город для городничего – это всего лишь этап в личной карьере, но никак не отцовское поприще, свидетельствует и такой обмен репликами с Анной Андреевной:
«Городничий. Как же мы теперь, где будем жить? Здесь или в Питере?
Анна Андреевна. Натурально, в Петербурге. Как можно здесь оставаться!» (III, 287).
Вместо волевой деятельности, обращенной в будущее, у них одни миражи – такие же летучие, как воображаемое амбре в воображаемой питерской комнате Анны Андреевны: «Я не иначе хочу, чтоб наш дом был первый в столице и чтоб у меня в комнате такое было амбре, чтоб нельзя было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.) Ах, как хорошо!» (III, 288).
С городничим связано сразу двое небесных покровителей: Антоний Великий[57] и Онуфрий Великий[58] (единственный Онуфрий в календаре).
Антоний – пустынножитель, боровшийся с дьявольскими искушениями. Во времена Гоголя было широко известно предание о том, как Антоний услышал в храме евангельские слова: «…продай имение свое и раздай нищим…»[59]. Городничий же, напротив, только и делает, что поддается искушениям и стяжает.
Если Антоний стал покровителем героя при крещении, то второй святой, Онуфрий Великий, как бы выбран сознательно. Его имя звучит, когда купцы приходят жаловаться Хлестакову: «Именины его бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь» (III, 276).
Онуфрий – это раннехристианский подвижник, аскет. Жил в пустыне, носил одежду из листьев финиковой пальмы, с нее же кормился плодами. Городничий же кормится богатыми подношениями купцов и вовсе не изможден аскезой.
Оба покровителя городничего имеют эпитеты «великие». В этой перспективе иначе прочитываются пояснения Гоголя для господ-актеров: «ведет себя очень солидно; довольно сурьезен; несколько даже резонер; говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало. Его каждое слово значительно» (III, 219).
Эти же эпитеты задают перспективу к психологической подоплеке легковерия городничего, его готовности принять на веру все посулы Хлестакова. Как Господь явил миру величие Антония и Онуфрия, так и у городничего есть причины полагать, что с помощью небесных покровителей в Петербурге будет, наконец, явлено и его величие: «Как кажется, в этом содержится недвусмысленное указание автора на наполеоновский комплекс, манию величия городничего»[60].
Аммос Фёдорович Ляпкин-Тяпкин. Заявлен отцом семейства и «отцом правосудия». Но так же, как и городничий, соответствует этому статусу лишь внешне: «представляющий его должен всегда сохранять в лице своем значительную мину» (III, 220).
Когда встал вопрос, кто первым пойдет к Хлестакову, чиновники упрашивали судью так: «…не оставляйте нас, будьте отцом нашим!» (III, 265).
Аммос Фёдорович мыслит свою судейскую деятельность исключительно в контексте отношений с начальством, но никак не в контексте обязательств перед городом: «Начальство имеет тонкие виды: даром что далеко, а оно себе мотает на ус» (III, 222).
Он радеет об охоте, взятки берет борзыми щенками – словно собаки заменяют ему детей, а охота – семью. Есть у него дети и не от жены, если верить доносу Земляники: «Здесь есть один помещик, Добчинский, которого вы изволили видеть; и как только этот Добчинский куда-нибудь выйдет из дому, то он там уж и сидит у жены его, я присягнуть готов… И нарочно посмотрите на детей: ни одно из них не похоже на Добчинского, но все, даже девочка маленькая, как вылитый судья» (III, 270).
В ранних редакциях Ляпкина-Тяпкина звали Макар Николаевич. Аммос, в честь которого автор переименовал героя, – один из двенадцати «библейских малых пророков», других святых с таким именем нет. Амос (Аммос) был пастухом, обличавшим народ и предсказывавшим грядущие наказания: «Амос предсказывает грозный суд Божий на соседние с Иудеею земли и на самый Израиль, предостерегает, увещевает его, грозит ему и трогательно убеждает покаяться»[61]. Показательно, что главная тема высказываний покровителя судьи Ляпкина-Тяпкина – суд Божий.
В Книге пророка Амоса обличаются неправедные судьи: «Продают правого за серебро и бедного – за пару сандалий» (2:6); «О, вы, которые суд превращаете в отраву и правду повергаете на землю!» (5:7); «…вы, враги правого, берете взятки и извращаете в суде дела бедных» (5:12); «Вы… суд превращаете в яд и плод правды в горечь…» (6:12). Пророк словно предупреждает и судью, и прочих персонажей комедии: «Истреблю судью из среды его и умерщвлю всех князей его вместе с ним, говорит Господь» (2:3).
Артемий Филиппович Земляника. Отец большого семейства, он перечисляет Хлестакову всех своих детей: Николай, Иван, Елизавета, Марья, Перепетуя. Он – «отец» больных и бедных, о которых совершенно не заботится: он ими кормится.
Земляника напоминает школьника-ябедника, который с удовольствием докладывает про шалости своих одноклассников строгому учителю в расчете на личную выгоду.
Считается, что покровитель Земляники – Артемий Веркольский. Он погиб от удара молнии, и от его мощей случилось множество исцелений. Земляника же исцелением вверенных ему больных не озабочен, и потому «молния, поразившая его небесного покровителя и ознаменовавшая святость и избранность последнего, в случае с попечителем богоугодных заведений обрушится на его голову Божьей грозой»[62], которую Гоголь назвал «электрическим потрясением» в «Замечаниях для господ актеров».
Лука Лукич Хлопов. Отец семейства – и юношества по долгу своей образовательной службы. Но система образования для него не поприще, в котором рождается общественное будущее, а мучительные отношения и с начальством, и с миром. В этих отношениях он не отец, но запуганный мальчик, которого любой может застращать: «Не приведи Бог служить по ученой части! Всего боишься: всякий мешается, всякому хочется показать, что он тоже умный человек» (III, 225).
Хотя в народном сознании имя Лука ассоциируется с эпитетом «лукавый», есть предположение, что полное имя смотрителя училищ – Лукиан, потому что жена зовет его «Луканчиком». Вероятнее всего, это отсылка к святому Лукиану Антиохийскому, который, будучи пресвитером в Антиохии, открыл школу. В ней он не только наставлял учеников, но и исправлял тексты Священного писания, искаженные еретиками и переписчиками. Также есть этимологическая связь между именем Лукиан и латинским корнем «lux» («свет»). Предполагается, что Гоголь имел в виду такие отсылки к Евангелиям: «…если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф. 6:22); «…свет, который в тебе, не есть ли тьма?» (Лк. 11:34).
Все эти отсылки относительно Хлопова акцентируют, насколько он противоположен тому небесному образу, с которым связан, насколько он этот образ исказил.
Пётр Иванович Добчинский. Помещик, не состоявшийся как истинный отец. В семье у него беспорядок: старший сын родился до брака, а дети, рожденные в браке, не его, а судейские. Детское, доотцовское состояние Добчинского подтверждается и его страхом перед ревизором, страхом, который ничем не мотивирован: он-то служебных обязанностей никаких не имеет. Это в чистом виде детский страх перед родителем, и недоумевающей Анне Андреевне он поясняет: «Да так, знаете, когда вельможа говорит, чувствуешь страх» (III, 249).