Расстались мы с Никой лишь в третьем часу, полностью наплевав на рабочий график. Впрочем, опоздание я покрыл тем, что задержался в сыскном отделении почти до десяти вечера. Лишь тогда я попрощался с Ариадной и отправился домой. Настроение у меня было великолепнейшее. Поужинав и немного почитав в комнатной оранжерейке, я отправился ко сну.

Видно, разговор с Никой засел у меня в голове, ибо приснилась мне Диканька. Однако хутор выглядел очень странно, совершенно не так, как описывался в книге. Не было полуразрушенных мазанок с проваленными крышами, отсутствовали прибитые к стволам деревьев, измазанные кровью шестерни, а висящие на тынах горшки оказались вовсе не изукрашенными изображениями черепов. Не было и компании студентов-нигилистов, приехавших на заброшенный хутор изготавливать бомбы и еще не знающих, что в этих краях поселился сумасшедший кузнец, который построил из разбитого паровоза чудовищного механического черта.

В общем, всего этого не было. Напротив, я стоял посреди шумной улочки. Сияли окошками хаты, шли рождественские гулянья, кидалась снежками детвора и катались на санках девицы и парубки. Среди них я внезапно увидел и веселящуюся Нику. Я хотел подойти к ней, но у меня все не получалось, мешал черт. Тут он был обычный, не механический, и по какой-то странной причине нечистый плавал в небесах, пытаясь украсть звезды. До самого рассвета я бегал по улицам, осеняя летающего надо мной черта крестным знамением, и тем самым не давал ему совершать кражи с небосклона.

Наконец черт был мной повержен, и над хутором поднялось большое алое солнце. Оно сияло, заполняло все светом и с каждой секундой все более и более немилосердно било по глазам. Я не выдержал и проснулся.

Солнце и правда било прямо в окно – ночью шквальный ветер разорвал висящие над городом дымные тучи, и в их прорехах показалось яркое голубое небо.

Потянувшись, я взглянул на часы. Было еще только девять утра. В честь назначения у меня был отгул до двенадцати, и спешить было некуда. Подойдя к окну, я вдоволь налюбовался утренним пейзажем, после чего позволил себе еще четверть часика поваляться в постели, вкушая сонную негу.

Лишь после этого дело наконец дошло до приготовленного служанкой праздничного завтрака. На серебряных тарелках меня ожидали свежие оладьи, жареные миноги и поданные на льду альбионские устрицы.

С огромным удовольствием отзавтракав и выпив в процессе бокал превосходного французского шампанского, я искренне поблагодарил служанку и решил, что празднику сегодня быть не только у меня, и премировал ее пятнадцатью рублями. После этого, не слушая благодарностей, я принялся собираться на службу.

К двенадцати я наконец прибыл в сыскное отделение. Поздравления коллег начались еще в холле, после чего продолжились на лестнице и в коридорах. В общем, в свой новый кабинет я вошел в преотличнейшем настроении.

Просторное помещение было обставлено дорогой дубовой мебелью. Потолки украшала лепнина.

Ариадна уже успела перебраться на новое место. Сидя в глубоком кресле, она неторопливо вскрывала флакончик с кровяным концентратом.

Поздоровавшись с напарницей, я несколько раз обошел кабинет, оглядывая его со всех сторон. Место нравилось мне все больше.

Я запалил спиртовку под маленьким серебряным кофейником, после чего наконец уселся за огромный дубовый стол и, откинувшись в кожаном кресле, задумчиво посмотрел на большой табель-календарь, висящий подле меня.

Над столбиками чисел художник дивно изобразил освещенные зарей облака, по которым неслась запряженная четверкой коней солнечная колесница. На ней стоял златокудрый Феб, окруженный хороводом богинь времен года.

Я смотрел на облака, на акварельную розовизну небес, и мне казалось, что я сам сейчас парю где-то там.

– Что вы чувствуете, Виктор?

Голос Ариадны нарушил тишину.

– Знаешь, я даже боюсь признаться, но, кажется, я понимаю, что счастлив. Полностью счастлив. Так странно. Нет, – тут же добавил я, чтобы напарница не поняла меня превратно. – Это не из-за повышения, а от всего и сразу. Знаешь, год прошел, как ты здесь, а сколько всего изменилось.

Я посмотрел на новый просторный кабинет, приставленный к стене портрет Ники, лежавшую в коробке серебряную трость, жалованную императрицей, а затем взглянул на свою механическую напарницу.

– Что такое, Виктор? – уточнила Ариадна.

– Да просто… – Я сделал паузу, пытаясь подобрать слова. – Просто понимаю, что я без тебя этого бы всего никогда не вытянул.

Ариадна чуть улыбнулась мне:

– Спасибо. Мне приятно это слышать. Вы правда никогда не смогли бы достигнуть этого без моей помощи. Однако, знаете, будь у меня другой испытатель, и я бы не сидела здесь. Вы терпеливы. Намного терпеливее, чем обычные люди. Если бы все были такими, жизнь человечества стала куда… светлее. Светлее и короче. Сильно короче, учитывая, как вы умеете пренебрегать своей безопасностью.

Я посмотрел на напарницу:

– Послушай. Ты ведь обижаешься на меня?

Ариадна подняла бровь.

– Я последний месяц слишком мало проводил с тобой время.

Я виновато вздохнул и кинул взгляд на портрет Ники.

– Я не обижаюсь на вас. – Ариадна пожала плечами. – Вы, люди, так редко бываете счастливы. Наслаждайтесь. Судя по тому, что пишут в ваших человеческих книгах, счастье проходит. Всегда проходит. Лучше вам насладиться им сейчас. Любовь не живет долго. Пройдет время, от чувств останется только пепел и горечь или, того хуже, – полное безразличие. Счастье у вас есть лишь сейчас. Насладитесь им хорошенько.

Увы, последовать совету моей напарницы я так и не сумел.

Телефон ожил в два часа пополудни. Подняв трубку, я услышал взволнованный голос Феникса Грезецкого, известного изобретателя и старшего брата Ники.

– Виктор? Это вы? Виктор? – Голос Феникса заглушал треск помех.

– У аппарата. Слушаю внимательно, – мгновенно откликнулся я.

– Виктор, мне из Сибирской коллегии телефонировали. Ника не появилась на работе.

Сердце нехорошо екнуло.

– На квартиру звонили? – тут же переспросил я.

– Трубку никто не берет. Я волнуюсь. Она никогда работу не пропускала. Вдруг с ней случилось что?

– Понял. Через полчаса свяжусь. Сейчас все выясним. – Я положил трубку и тут же принялся одеваться.

– Ариадна. – Я обернулся к слушавшей наш разговор напарнице. – Я сейчас к Нике на квартиру. Ты пока работай.

– Вас поняла. Мне стоит обзвонить больницы и… другие учреждения? – От меня не укрылось, что перед словами «другие учреждения» Ариадна сделала короткую паузу, явно подыскивая замену слову «морги».

– Я надеюсь, все не так серьезно, – откликнулся я и быстро покинул кабинет.

Сбежав по лестнице, я спустился в гараж, взял локомобиль и отправился в путь.

Доходный дом, в котором Ника снимала комнаты, находился всего в пяти минутах езды от сыскного отделения, совсем неподалеку от Рафаилова сада. Ника жила там в те дни, когда из-за обилия работы ей было некогда тратить время на поездки в искрорецкую усадьбу.

Ключи у меня с недавних пор были. Войдя в парадную, я поднялся на второй этаж и отпер массивную дверь.

Квартира была совсем небольшой, ровно такой, в какой было бы прилично жить одинокой девушке из состоятельного рода аристократов. Всего семь комнат: кабинет, оранжерейка, столовая, гостиная, библиотека, кухня да спальня. Ничего лишнего.

Миновав коридор, я прошелся по комнатам. Никаких следов. Везде порядок. В оранжерейке чистота, но сидящих в углу хищных сибирских хвощей – судя по тому, как лихорадочно они тянули ко мне хоботки, – явно не кормили со вчерашнего дня. Подойдя к встроенному в стену леднику, я вытащил кулек с куриными ножками и кинул одну из них голодным сибирским растениям.

Столовая – чистота и порядок. Спальня – порядок и чистота. Кабинет – полная противоположность другим комнатам. У Ники была приходящая горничная, но сюда она, естественно, не заходила.

Я огляделся. Столы и бюро завалены сложными схемами, чертежами многолучевых звезд. На стенах развешаны звездные карты, изображающие как наше, так и сибирское небо, зарисовки живущих за рекой Обь Малых богов и старинные амулеты. В углу на тумбочке стоит на скорую руку сделанный костяной алтарь Невыразимой и совсем небольшое переносное идолище Якутона. Рядом – раковина, в которой валяются кружки с остатками кофе и несколько немытых жертвенных ножей.

В общем, ничего необычного. Простое рабочее место сотрудника Сибирской коллегии. Библиотека тоже не принесла находок. Последней комнатой была спальня. Там, на кровати, накрытой пушистым покрывалом, меня и ждал конверт.

Толстый, из плотной дорогой темно-синей бархатистой бумаги. На нем была крупная надпись: «Виктору Остроумову, лично в руки». Дрожащий почерк принадлежал Нике.

Я взял конверт, ощутил его тяжесть и надорвал синюю бумагу. Внутри был вчетверо сложенный листок и несколько пластин карманной обскуры.

Я взглянул на них и почувствовал, как перед глазами плывет. Пол предательски ушел из-под ног, я пошатнулся и тяжело сел на кровать.

На черно-белых снимках была Ника. Первое изображение: испуганное лицо девушки, распахнутые в диком ужасе глаза, кровоподтек на щеке и разбитые губы.

Второй снимок: она отчаянно жмется в угол.

Третий снимок сделан позже: одежда Ники стала темной от грязи и покрылась пятнами крови. Скорчившись, Ника лежит на земляном полу, закрывая лицо. Я не вижу его, но тонкие руки сплошь покрыты следами ударов.

С чудовищным усилием я заставил себя развернуть письмо и с трудом вчитался в текст.

Выписанные с помощью мелкого трафарета буквы гласили следующее:

«Виктор, ваша женщина у нас. Теперь лишь от вас зависит, получите вы ее назад за один прием или же по частям. Поверьте, Ника произвела впечатление крепкой и здоровой девушки, так что ее мелкие кусочки мы сможем присылать вам до самого святого праздника Рождества.

Если же вы не захотите обременять нас лишними почтовыми расходами и пожелаете забрать Нику целой, то крепко-накрепко запомните следующее.

Во-первых, все происходящее останется лишь между нами. Никто не должен знать об этом письме – особенно ваша машина. Поверьте, у нас есть глаза и уши везде. А вот у Ники их не станет, если вы расскажете своему механизму хоть что-то.

Во-вторых, у вас есть два дня, чтобы достать из хранилища улик компрометирующий господина Тучерезова дневник. Также вы заберете оттуда бумаги, найденные в его особняке, и весь бореалий.

Затем все это вы отдадите нашему человеку. Во сколько и где, узнаете позже.

Итак, предложение сделано.

Выполните – ей воля.

Не выполните – смерть.

С наилучшими пожеланиями, N.

P. S. Поздравляем с повышением».

Я отложил бумагу, чувствуя, как лоб покрывает холодный пот. Взгляд беспомощно заметался по комнате, а затем я вновь вперился в пластины обскуры и окровавленное, испуганное лицо Ники.

Непроизвольно я провел рукой по щеке, пальцами раздирая кожу в надежде, что все это лишь дурной сон и сейчас я снова проснусь в своей квартире. Увы.

Мысли путались, сплетаясь в холодный, склизкий клубок. Сердце отчаянно колотилось. Я не мог вдохнуть, болела грудь, спальня передо мной плыла. Произошедшее казалось мне нереальным сном.

Я не помнил, как вышел из квартиры. Не помнил, запер ли дверь, и не помнил, как покинул дом. Сесть в локомобиль в таком состоянии я не мог. Я взял извозчика и, все еще прижимая конверт к груди, приказал править к сыскному отделению.

За поездку я так толком и не пришел в себя. Никого не видя, я вошел в сыскное отделение, минуя коллег, все еще поздравляющих меня с повышением.

Я зашел в свой кабинет и тяжело прикрыл дверь.

– Виктор? Что с вами? – Ариадна тут же взглянула на меня, вопросительно поворачивая голову набок. – Виктор, ответьте мне! Виктор! Вам плохо?

Слова ее доносились словно сквозь вату. Кажется, я напугал напарницу.

– Выйди, – произнес я и даже не узнал своего голоса.

Ариадна не послушала меня. Вместо этого налила стакан воды и попыталась силой дать мне его в руки.

– Виктор, пейте, я сейчас приведу доктора, – быстро произнесла Ариадна. Внезапно она замерла, заметив вскрытый конверт в моей руке.

Она бесцеремонно потянулась за ним, но я покачал головой.

– Нет, доктора не надо. Выйди, – повторил я и добавил: – Пять минут. Дай мне. Пожалуйста.

Она с тревогой посмотрела на меня, затем, к счастью, все же доверилась и шагнула за дверь, впрочем, так и не прикрыв ее до конца.

Комната плыла. Холодный пот скапливался под одеждой. Сердце билось, точно пытаясь проломить грудь. Проклятые пластины все еще стояли перед глазами. Я безумно боялся за Нику, однако понимал, что если хочу сделать для нее хоть что-то, то обязан немедленно успокоиться. Но не получалось. Паника накрывала меня волнами, и я знал лишь один способ, как это остановить.

Старый, привычный, проверенный много раз способ. Опустив взгляд, я посмотрел на нижний ящик своего стола, а затем взялся за его ручку и выдвинул ящик на максимум.

Свет танталовых ламп упал на ампулы с обезболивающим. После того как в конце дела об упырице Ариадна вскрыла мне бок, я по настоянию врачей принимал его почти месяц. Сдвинув их в сторону, я продолжил разгребать бумаги и наконец на самом дне ящика обнаружил то, что искал: картонную коробку, украшенную золотым крестом.

Внутри лежала маленькая, синего стекла, фигурная бутылочка с черной вязкой нефтью, освященной в самом Граде Соловецком, трижды там очищенной и двенадцать лет выдержанной в пещере Савватиевского скита.

Я отвинтил пробку и, опираясь на кресло, поднялся на ноги. Комната продолжила плыть перед глазами. Собравшись с силами, я пошел по шатающемуся полу в угол кабинета. Вот и успокаивающий медный блеск икон. Их было три. Слева – Георгий Победоносец, справа – архангел Михаил, а по центру была большая, северного письма икона Страшного суда. Я залил освященную на Соловках нефть в лампадку, возжег огонь и взглянул на икону. Взглянул на Святую Троицу, на войско ангелов и стоящих возле них праведников, на Христа Пантократора, Богородицу и Иоанна Крестителя. На весы, на которых взвешивают все добрые и злые дела каждого человека. И на ад, заполнивший всю нижнюю часть иконы. На дьявола и стоящих подле него сибирских богов, на огненного змея и рогатую комету, на сцены мучений убийц, грабителей и клеветников.

А затем я поднял левую руку и поднес ее к пламени лампадки. Коснувшееся ладони тепло быстро превратилось в обжигающий жар. Боль резанула кожу. Сжав зубы, не отрывая взгляда от иконы, я опустил руку еще ниже, прямо в огонь.

Боль отрезвляла, вырывала из головы все ненужные мысли, возвращала меня в реальность.

В огне сгорало все: и моя кожа, и паника, и ужас, и беспомощность. Святое пламя возвращало разум и изгоняло из него лишнее. Я опять становился собой.

Наконец я убрал руку, прошагал к столу, механично, не особо что-то чувствуя, вытащил аптечку, наложил мазь и забинтовал ожог. Затем выпил стакан воды, растворив в нем десяток капель сибирского кофейного корня.

Рука болела, но ровно настолько, чтобы не давать лишним мыслям проникать в голову. Еще раз оглянувшись на икону Страшного суда, я позвал Ариадну.

– Виктор? Как вы? – первым делом с порога спросила она.

Я вместо ответа выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, плотно запер дверь. Лишь после этого я обернулся к Ариадне.

– Я чувствую себя лучше. Намного лучше, чем через пару дней будут ощущать себя те, кто прислал мне письмо.

Я указал напарнице на конверт. Та взяла его в руки и быстро просмотрела содержимое. Едва она закончила, как шагнула ко мне, но я остановил ее:

– Не нужно. Я в порядке. Работаем.

– Благодарю за доверие. – Ариадна кивнула. – Не беспокойтесь, я буду вести себя так, чтобы никто ничего не узнал.

– Считаешь, что в нашем отделении и правда есть их человек?

– Это ненулевая возможность.

Я кивнул:

– Согласен, впрочем, сейчас все равно не до этого. Время дорого. У Тучерезова была целая преступная сеть. Нужно понять, кто из его подручных это сделал. Или это дело рук его самого? Он вполне мог организовать похищение даже из тюрьмы. У него есть деньги и есть люди на свободе. А ведь еще есть покровители…

– Слишком много неизвестных в этом уравнении.

– Верно. Осмотри фотографии и письмо. Вдруг найдешь улики. Я пока сделаю звонки.

Сегодня был присутственный день, поэтому первое, что я сделал, – прощелкал на костяных клавишах телефона номер сибирской коллегии.

Секретарь после пары минут уточнений ответил, что титулярная советница Грезецкая ушла вчера вечером, как и обычно. Вызвав к телефону ее коллег, я выяснил, что один из них выходил вместе с ней с работы. Он немного проводил ее и ручался, что Ника, как и всегда, пошла пешком в сторону дома, который располагался менее чем в километре от здания коллегии.

Прикинув, что делать дальше, я набрал Свято-Нарвскую полицейскую часть, отвечавшую за городскую территорию вокруг Сибирской коллегии, и расспросил их о том, не случалось ли у них вчера вечером инцидентов.

С ними меня ждала первая удача (если слово «удача», конечно, вообще применимо ко всему произошедшему): вечером к полицейским обратился избитый студент художественно-технического училища и сообщил, что пытался остановить неких людей, тащивших в локомобиль сопротивлявшуюся девушку.

Выспросив данные о пострадавшем и с негодованием узнав, что полицейские даже не подумали отправить кого-то на осмотр указанного свидетелем места, я положил трубку и повернулся к Ариадне:

– Что-то обнаружила?

– Бумага и чернила обычные. Буквы написаны с помощью стандартного трафарета фирмы «Линье и сыновья». Его можно приобрести во многих канцелярских лавках. На пластине обскуры информации также мало. У нас есть лишь небеленая, сложенная из длинных, узких кирпичей стена с достаточно грубой кладкой, на фоне которой запечатлели Нику. На стене пятна и плесень. Кирпич в плохой сохранности, местами углы осыпались. Также есть кусок земляного пола. Предположу, что это, скорее всего, подвал, притом с высокой влажностью. Ничтожное знание, но все же лучше, чем никакое. Сама пластина, судя по клейму, изготовлена на Гарьковском светописном заводе. Такие пластины в городе продаются десятками тысяч. Для съемки использована дорогая модель обскуры, если судить по качеству изображения. Вот и все, что я могу пока сказать.

Я кивнул, поблагодарил напарницу и рассказал о зацепке. Времени было мало. Я велел Ариадне покинуть кабинет первой и незаметно спуститься в гараж. Выждав немного, я тоже вышел, прихватив сумку с респиратором и подаренный Ариадной нагрудный фонарик.