Когда мы выходим на улицу, солнце уже почти спряталось, один за другим зажигаются фонари. Мы шагаем вдоль уютных мощеных улиц с многовековой историей, и я любуюсь этим крошечным кусочком Бургундии, впервые не торопясь. Не поглядывая каждые десять минут на часы, опасаясь, что автобус уедет, не суетясь.

– Как давно ты путешествуешь?

Кит прищуривается, словно прикидывая в уме точное количество дней:

– Пару лет.

– Но… как же учеба? – Я знаю, что такие девушки, как Адель, не должны совать свой любопытный нос в подробности чужой жизни, но все равно не могу удержаться.

Кит отвечает достаточно спокойно:

– Я взял год «на подумать».

– Значит, тебе девятнадцать?

Он прикрывает один глаз, протягивая:

– Возможно, «подумать» слегка затянулось.

– Двадцать? – У меня невольно вырывается удивленный вздох.

– Двадцать один.

– И твои родители не против?

Кит пожимает плечами:

– Они у меня достаточно свободных нравов.

Вот это да.

– Мой отец никогда бы не позволил потратить несколько лет на то, чтобы просто путешествовать по Европе.

Даже этот день и тот мне кажется самым отчаянным приключением. Вряд ли в моей жизни будет еще хотя бы один такой же, но я запомню его навсегда.

– Ты часто о нем вспоминаешь, – говорит Кит.

– Потому что сильно его люблю. Мы похожи. Он серьезный. Собранный. Строгий. Обычно, когда едем куда-то отдыхать, мы планируем отпуск минимум за полгода, потому что он всегда занят. А еще он очень красивый.

Я улыбаюсь, потому что знаю: это глупо. Все маленькие девочки считают своих отцов лучшими в мире, но, даже достигнув совершеннолетия, уже объективно понимаю – Виктор Северов действительно крайне привлекательный мужчина.

– А мой придурок полный, – вдруг произносит Кит. Его ответ настолько меня ошарашивает, что я теряюсь.

– Нельзя говорить так, – вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. – Даже если он был не самым лучшим, он… – Господи, я даже не могу подобрать слово. – Он просто… твой.

– Он нас предал, – говорит Кит, и я зажмуриваюсь, потому что подобные признания никому не даются просто. – Меня и мать. Вот только она смогла его принять и простить, а я нет, – произносит он. – Так что с тех пор мы с ним не разговариваем.

– Мне очень жаль.

– Да ерунда. Я теперь даже трубку не беру, когда он звонит.

И тут, на моменте с «трубкой», я вдруг понимаю, что осталась без телефона и, если не зайду в собственную почту, моему отцу отправится фото моего возможного похитителя. Что тогда будет с нами, лучше даже не представлять.

– Вот же черт, нам надо срочно что-то придумать. Войти в аккаунт моей почты, потому что…

Пока я причитаю по поводу пропавшего телефона, Кит вдруг останавливается возле сидящего на тротуаре старика.

– Вы в порядке? – спрашивает он, присев рядом на корточки. – Не нужна помощь?

Господи, зачем? Скорее всего, это обыкновенный пьяница. Я бы к такому и за метр не подошла, ведь он грязный и наверняка воняет.

– Кит, идем… – Но он не обращает на меня внимания.

Старик что-то бормочет, но даже с моим идеальным знанием французского слова сложно разобрать.

– Можете встать?

Мужчина пытается, но у него не выходит, и Кит помогает ему подняться. Я подхожу ближе.

– Что-то за грудиной сдавило, – отмахивается старик, – стенокардия, чтоб ее. Жена еще сказала, что не дойду, вот старая клюшка, – смеется он, – права оказалась.

И мне становится так стыдно, что я краснею до кончиков ушей. Я опускаю глаза, рассматривая носы своих дорогущих туфель, гадая, неужели мое безразличие к другим вызвано воспитанием или я просто сама по себе черствая как сухарь?

– Прости, – возвращается Кит, как ни в чем не бывало продолжая наш разговор на том, где мы закончили.  – Ты можешь воспользоваться компьютером у меня дома, – говорит он. – Надеюсь, мое время еще не истечет и меня на арестуют на первом же вокзале. Эй, ты чего приуныла?

Не хочу ему признаваться, что Виктория не похожа на Адель. Скорее всего, она бы просто прошла мимо, даже не заметив, что вокруг существуют другие люди, и отвечаю, чтобы сменить тему:

– Просто проголодалась. – И это тоже правда.

– Так давай остановимся? – Он кивает на небольшое кафе, скрытое от взглядов прохожих большими вазонами. Оттуда раздается смех и звон посуды.

Внутри тихо и спокойно. Мы устроились в уютном уголке. Расслабившись и вытянув уставшие ноги, я на мгновение закрываю глаза, а когда открываю их снова, Кит сидит, опираясь локтями о стол и совершенно открыто меня разглядывая.

К нам подходит официантка, переводя его внимание на себя. Она ненароком касается его руки, но Кит как будто не замечает, что девушка на него засматривается. Я же ловлю себя на мысли, что понимаю ее. Такие, как он, притягивают. Но не внешней красотой, а скорее чем-то исходящим изнутри.

– Что ты будешь? – спрашивает он.

– На твое усмотрение.

Он делает заказ. Официантка уходит, но быстро возвращается, ставит перед нами кувшин домашнего бургундского вина и гужеры3.

– Мерси бьен, – благодарит Кит.

Девушка ему приветливо улыбается, наливая мне в бокал вино. Я хочу сказать ей, что не пью, но в мою сторону смотрит только ее затылок.

Когда официантка уходит, я спрашиваю:

– Сколько языков ты знаешь?

– Три, – как само собой разумеющееся, отвечает Кит. – А ты?

– Четыре, – улыбаюсь я. – Год назад начала учить китайский. Отец настоял. Это вроде как язык будущего.

Кит наливает в бокал вино и протягивает мне. Я подношу его к фонарику, зажженному на столе.

– Тогда за то, какие мы умные.

Я смеюсь. Он действительно забавный. И милый, иногда.

– Расскажи о себе, – прошу я, делая глоток вина. Оно приятно обволакивает желудок, согревая.

Кит отвечает не сразу:

– Это долгая история.

– Но мы ведь никуда не торопимся, – поднимаю я бокал чуть выше. Несмотря на то, что возраст позволяет мне пить алкоголь, обычно я этого не делаю. Но сегодня я нарушила уже столько собственных правил, что глоток вина кажется меньшим из них. – Как ты оказался в Париже?

– В Ницце, – поправляет он. – После развода родителей я жил там. Однажды просто надоели их вечные выяснения отношений, так что я собрал вещи и уехал.

– Прости. – Я сегодня однозначно переступила слишком много границ, больше, чем могут позволить себя случайные знакомые.

– Все нормально. Мои родители из тех, кто не может постоянно находится вместе, но и по отдельности тоже не может. Поэтому они сходятся и расходятся так часто, что я уже привык.

Он смотрит на меня, но не в глаза. Его взгляд опускается к моим губам.

– А что насчет тебя, Адель? – говорит он. – Чем занимаются твои предки?

– У отца своя компания. А мама… честно говоря, даже сама не знаю, чем она занимается. Кажется, детей тренирует в свободное время. Раньше она была известной фехтовальщицей. А сейчас мы не так часто общаемся.

– Почему?

Отвечать ему очень просто. Настолько, что я, сама того не ожидая, рассказываю вещи, которыми не поделилась бы даже с самой близкой подругой.

– Наверное, мы просто слишком разные. Я четко знаю, чего хочу, и готова добиваться этого, а мама… она не сложнее этого стакана воды, – говорю я. – Она вышла замуж за отца, когда ей было восемнадцать, и как будто растворилась во всех нас. Каждый раз, когда я пытаюсь сказать об этом отцу, он начинает злиться и говорит, что я ничего в этой жизни не понимаю. В общем, как и у всех, все сложно, – улыбаюсь я, глядя, как Кит улыбается мне в ответ.

Мы сидим так близко, что я вижу огонь свечи, отражающийся в его глазах. Он наклоняет голову и протягивает руку, убирая прядь волос моего лица. Вот так, вдруг. И это ощущается поистине волнующе. Я понимаю, что не отрываясь гляжу на его губы – в нижнем уголке видна белая точка, словно шрам. От удивления я выпаливаю с придыханием:

– Да у тебя пирсинг, мсье Кит.

 Он смеется. Мягко, как кошка, ступающая на пушистых лапах.

– От тебя ничего не скроешь. – Достает из кармана серебряное кольцо и осторожно кладет на стол.

– Ух ты, надень, – прошу я, опускаю сережку в стакан с водой и, прополоскав, протягиваю парню.

Он вставляет ее в нижнюю губу.

– Наклонись. – Я запускаю ладонь в его волосы, приводя их в беспорядок, и улыбаюсь собственной работе. – Теперь ты выглядишь как настоящий бунтарь, – говорю я. – Я буду звать тебя мсье Гангстер.

Он улыбается.

– Было больно? – спрашиваю я.

– Если честно, я уже не помню. Это последствия моего подросткового бунта. Одного из.

– А вкуса металла нет? Не скрипит об зубы, когда ешь, целуешься?

– Понятия не имею, – закусывая губу от смеха, отвечает Кит. – Я сам себя не целовал.

– Прости, обычно я не такая любопытная.

– Нет, теперь мне уже самому интересно, – произносит парень, а потом вдруг подсаживается ко мне на низкий диванчик, так что в вечерней прохладе я могу почувствовать тепло его тела. – Расскажешь? – шепчет он. – Обещаю, у этого маленького эксперимента не будет последствий.

Он поднимает мое лицо за подбородок, и не успеваю я сделать вдох, как его губы касаются моих.